Дарья Десса. "Игра на повышение". Роман
Глава 16
Весь следующий день мы с Романом с головой погружаемся в дела, отложив все личное на неопределенный срок. Лучше бы, конечно, в объятия друг друга – от этого у нас бы вышло куда больше вдохновения и продуктивности, но нет, вместо страсти нам выпало заниматься скрупулезным исследованием местного рынка. Мы бродим по улицам, как два странствующих ревизора под прикрытием, заглядываем в пыльные магазины, делаем вид, что понимаем, чем живёт и дышит этот город. На деле же – просто собираем крохи информации, будто ищем крупицы золота в тоннах речного песка, и с каждым часом все больше убеждаемся в бесперспективности этой затеи.
Городишко Захлюстинск буквально пропитан скукой и пахнет нафталином. Витрины – застывший привет из девяностых: выцветшие спортивные костюмы всемирно известных фирм «Адиббас», «Пумма» и «Найки», облупившиеся футбольные мячи, гантели, на которых, кажется, лежит вековая пыль, как музейный экспонат. Ассортимент не просто беден – он удручает. Сразу видно: маркетингом тут и не пахло со времен распада Союза. Всё работает на старой привычке, на инертности и людской лени: если другого нет, будут покупать и это, безропотно и обреченно.
Я смотрю на обшарпанные серые фасады, на вывески, где буквы местами откололись, словно выпавшие зубы, и с тоской думаю: «А мы сюда со своими инновационными идеями. Да здесь века не хватит, чтобы пробудить хоть каплю новаторства в этом сонном царстве».
Чтобы не гадать на кофейной гуще и получить хоть какие-то вводные, мы прямо спросили у Сан Саныча, есть ли у него в штате маркетологи. Тот энергично закивал – мол, конечно, как без этого, – и, недолго думая, позвонил кому-то по внутреннему телефону. Через пару минут в кабинет несмело вошла девушка. Молоденькая, лет двадцати, с ярким румянцем на щеках и огромным блокнотом, который она прижимала к груди, будто щит от враждебного мира. Лиза. Милое, доверчивое, провинциальное создание. Волосы собраны в аккуратный хвост, платье простое, но чистое, шерстяное и со вкусом подобранное. В её широко распахнутых глазах было столько искреннего старания и робкого энтузиазма, что на миг даже стало неловко за наш столичный цинизм.
– Вот! – с неподдельной гордостью провозгласил Сан Саныч, указывая на нее широким жестом. – Наш маркетолог!
Мы с Романом обменялись быстрыми, красноречивыми взглядами.
– Вы же говорили, что она дизайнер и верстальщик? – с вежливым недоумением уточнил он.
– Ну да! – с радостью подтвердил Колобок, ничуть не смутившись. – А ещё и маркетолог, – и улыбнулся во всю ширь, так что его щёки почти полностью закрыли глаза.
Я мысленно вздохнула. Вот она, хваленая провинциальная универсальность в действии: один человек и стены красит, и сайты верстает, и маркетинговые стратегии ведет. Только результат от такой многозадачности получается соответствующий – поверхностный и дилетантский.
– Нам нужен специалист узкого профиля, – мягко, но настойчиво сказала я. – А не «и жнец, и швец, и на дуде игрец».
Сан Саныч заметно замялся, явно не понимая, в чем проблема. Роман, видя его растерянность, махнул рукой:
– Ладно, неважно. Сами решим.
Лиза, почувствовав неловкость момента, уже готова была испариться, но мы увели её с собой – не ради маркетинговых инсайтов, а хотя бы для элементарной подстраховки и навигации по городу. Девушка оказалась на удивление смышлёной. Она мгновенно сообразила, что нам нужно: полный список торгующих спорттоварами магазинов, адреса местных газет, ссылки на городские паблики, у которых тут есть хоть какой-то авторитет. Всё тщательно записала своим каллиграфическим почерком, и глаза её сияли – видно, что ей было искренне приятно чувствовать себя нужной и полезной.
Роман наблюдал за ней молча, но я слишком хорошо уловила его привычный взгляд – быстрый, оценивающий, внимательный. Он умел разглядывать женщин так, что они сами начинали теряться под этим сканирующим напором. Но, кажется, в случае с Лизой он быстро сделал для себя вывод: «Не мой полёт. Слишком просто и предсказуемо».
– Что, для тебя очень простая? – не удержалась я, когда девушка, получив задание, убежала его исполнять с готовностью отличницы.
– Наивная, – ответил он коротко, но емко. – У неё всё впереди. И хорошее, и плохое.
Я хмыкнула и демонстративно достала из сумочки пилочку для ногтей. Сделала вид, что меня это мало интересует, хотя внутри всё неприятно сжалось. Всегда так делаю: прячу укол любопытства и ревности за напускной иронией. На самом деле мне хотелось спросить куда больше. Узнать, что именно он увидел в ней, что подумал. Но не стала. Зачем давать ему лишний повод для самодовольства?
Роман улыбался своей фирменной снисходительной улыбкой, будто ему было весело наблюдать за моими внутренними терзаниями. А мне было совсем не до смеха. Захотелось сказать ему что-то резкое: «Не трогай её. Пусть остаётся такой, какой пришла – со своим здоровым румянцем, с доверчивыми, чистыми глазами. Мир и так слишком быстро обдирает людей до самых костей, не ускоряй этот процесс. Ты займись своими делами, Орловский, а не коллекционированием чужих судеб». Но я, как всегда, промолчала.
Я всегда молчу в такие ответственные моменты. Улыбаюсь, отпускаю шуточки, бросаю колкости. Изо всех сил делаю вид, что мне абсолютно всё равно. Но внутри почему-то шевелится странное, тревожное чувство. То ли это уязвленная гордость, то ли банальная ревность, то ли досада на собственную несвободу, то ли страх его потерять. Всё это похоже на тихий, тлеющий огонёк: снаружи его не видно, но он медленно греет и жжёт изнутри, оставляя после себя пепел.
Мы с Романом стали дальше заниматься делами. Разворачивали на столе карты города, составляли планы, рисовали схемы, яростно спорили о каких-то мелочах. А где-то на самом краю сознания у меня навязчиво крутилась одна и та же мысль: «Лучше бы он с таким же интересом занимался мной, а не оценивал каждую встречную девчонку». И от этой мысли я только сильнее и язвительнее усмехалась – чтобы никто, и в первую очередь он, не догадался, как больно она меня царапает.
В какой-то момент нам понадобились маркеры, и стоило только мимоходом подумать о способной всё это достать Люсеньке – и вот она уже материализовалась в пространстве, словно джинн из лампы, готовый исполнять желания, но только свои. Влетела в кабинет Орловского, где мы устроили штаб, вся из себя томная, роковая дива, сошедшая со страниц бульварного романа. На меня зыркнула так, будто я была незваной гостьей на ее личном празднике жизни – как кошка на хозяйку, насыпавшую не тот корм в миску. А вот на Романа пролила целый водопад света неземной любви, граничащей с откровенным, почти хищным голодом. Ее взгляд обещал ему все сокровища мира, если он только обратит на нее свое драгоценное внимание.
– Роман Аркадьевич, – промурлыкала она, растягивая гласные, словно горячую карамель, – у вас не найдётся хотя бы одной крошечной минутки для меня?
Он, разумеется, как человек, привыкший к женскому вниманию, подыграл ей с легкой, обезоруживающей улыбкой:
– Обязательно, милая Люсенька. Для вас – хоть целая вечность.
Но, поймав мой тяжелый, неодобрительный взгляд, в котором читалось все, что думаю о подобных сценах, Орловский мгновенно спохватился, и его игривый тон сменился деловым:
– Ой, простите, я совсем забыл. Нужны маркеры. Да, и еще. Нам бы машину найти в аренду, чтобы не терять времени. Не подскажете, где в вашем замечательном городе можно такую услугу получить?
– Да вы что! – картинно замахала руками Люсенька, демонстрируя свой свежий маникюр. Ногти у неё были такой ядовито-яркой расцветки, будто их нарисовали теми самыми дешевыми школьными маркерами. Я к этой аляповатой, кричащей красоте уже понемногу начинаю привыкать, хотя поначалу от такого буйства красок откровенно резало глаза. – Вам совершенно ничего не нужно искать! Просто скажите Сан Санычу, он в одну секунду всё устроит! Он у нас волшебник!
– Правда? – обольстительно, с долей здорового мужского скепсиса, улыбнулся Роман, прекрасно понимая, что за этим «волшебством» стоит.
– Конечно! Пойдёмте, прямо сейчас ему и скажем? – она уже практически повисла на его рукаве, словно была не солидным секретарем, а липкой присоской, которую невозможно без особенных усилий оторвать, да и то вместе с одеждой.
Я тут же, с неприятной ясностью, представила их совместный путь до кабинета Колобка: томные, многозначительные взгляды украдкой, случайное, но такое нарочитое прижимание в узком коридоре, а может быть, даже быстрый, украденный поцелуй в каком-нибудь укромном, пыльном уголке. И, преисполнившись решимости, решила немедленно пресечь эту дешевую комедию на корню:
– Я тоже с вами пойду. Нужно же обсудить детали.
Люсенька фыркнула, как рассерженная кошка, которой нечаянно наступили на хвост. Ну уж извините, барышня. Свои грезы о служебном романе придется отложить. В другой раз погрезите, когда меня не будет рядом.
Мы ввалились в кабинет к Колобку, как трио из басни, как раз в тот самый момент, когда он, кряхтя, уже собирал свои многочисленные бумаги и натягивал тяжелое драповое пальто. Услышав нашу скромную просьбу, он засиял, как только что начищенный пятак, и, недолго думая, предложил свою собственную рабочую машину.
– УАЗ «Патриот»! – произнес он с такой гордостью, будто предлагал нам как минимум лимузин последней модели. – Тут, в наших краях, это самая шикарная и надежная техника!
– Боже, – невольно сорвалось у меня. – Я на таком танке по городу ездить точно не буду.
– Нет-нет, что вы, огромное спасибо, – дипломатично и с улыбкой вмешался Роман, спасая ситуацию. – Вы нам и так безмерно помогаете. Мы не смеем лишать вас вашего верного транспорта. Лучше все-таки подскажите, где в городе арендуют автомобили?
– Не волнуйтесь, не берите в голову, – засуетился Колобок, явно обрадовавшись, что не придется расставаться со своим «Патриотом», – завтра же с утра этот вопрос решу. Все будет в лучшем виде.
Мы вежливо простились. Я направилась домой одна: Орловский под каким-то предлогом задержался в приёмной. Могу поклясться на чем угодно – та самая «разноцветная муха» решила исполнить еще один зажигательный танец вокруг сладкого сиропа. «Интересно, сегодня ему хоть что-нибудь обломится или снова нет?» – ядовито усмехнулась я про себя, собирая вещи со стола. Но ждать и проверять не люблю. Это ниже моего достоинства.
Дома меня встретила гулкая, давящая тишина. И неожиданно – острая, сосущая тоска. Я прошла в ванную, включила горячую воду, достала свой любимый гель с терпким ароматом жасмина, налила его щедрой рукой и взбила ладонью густую пену. В этой белоснежной, воздушной шапке, похожей на пушистые облака, что медленно тают над городом по весне, было что-то необъяснимо утешительное и спокойное.
Сбросив одежду и вместе с ней словно груз дневных забот, я шагнула в горячую воду. Она нежно обволокла тело ласковым жаром, и каждая клеточка моего уставшего организма благодарно вздохнула. Ах, как же давно мне хотелось именно этого – не наспех под душ, не торопливо, а по-настоящему, сесть, закрыть глаза и почувствовать себя снова живой, настоящей.
В памяти всплыл тот день, когда я впервые в жизни наполнила ванну в своей собственной, первой квартире. Тогда едва не расплакалась от переполнявшего меня счастья: тяжелое сиротское детство, вечные съёмные хаты с подругой Маришей, унизительные и постоянные ожидания милостей от государства – всё это наконец-то осталось в прошлом. У меня появился свой угол, свой ключ, своя собственная ванна. И было стойкое ощущение, что впервые за долгие годы этот жестокий мир наконец-то меня обнял.
Теперь же – это было не то оглушительное счастье, а тихое, зрелое наслаждение. Я медленно провожу руками по коже, чувствуя, как уходит накопившаяся за день усталость. Вода, словно волшебный эликсир, стирала все дневные раздражения – и приторную Люсеньку, и суетливого Колобка, и эти бесконечные, пустые разговоры. Остаюсь только я сама, наедине со своими мыслями.
Прикрываю глаза и позволяю мыслям уносить меня куда-то далеко-далеко. Представляю не этот шумный, провинциальный Захлюстинск, не его облупленные, унылые витрины, а что-то совершенно иное – светлый, песчаный берег, ласковое солнце над бирюзовой водой, и рядом мужчина, который смотрит только на меня. Который не отвлекается на чужие кокетливые улыбки, не флиртует с каждой встречной. Который всем своим существом выбирает именно меня.
Я шепчу эти слова самой себе, почти беззвучно, будто обращаюсь к кому-то невидимому, но очень важному: «Да… вот так… ещё немного, пожалуйста, нанеси крема на плечи…» Но это уже не просьба к выдуманному мужчине, это мой сокровенный разговор с самой жизнью. Я отчаянно хочу большего – настоящего тепла, искренней любви, нежной ласки. Хочу, наконец, перестать быть сильной и независимой всё время. И в этой благословенной тишине ванной комнаты понимаю простую истину: иногда самое сладкое и желанное объятие – это горячая вода и твои собственные, мечты.
Погружаюсь с головой в обволакивающую тёплую воду, и весь остальной мир, со всеми его тревогами и делами, будто растворяется в мягкой, ароматной дымке. Когда выныриваю, слышу, как за приоткрытым окном лениво качаются деревья, убаюканные вечерним ветром, а здесь, в замкнутом пространстве ванной, царит почти абсолютная тишина. Её нарушает лишь тихий, медитативный звон редких капель, срывающихся с блестящего крана и бесследно исчезающих в белоснежной пене. Закрываю глаза, полностью отдаваясь этому моменту, позволяя своему уставшему телу медленно оттаивать, словно брошенному в тёплое молоко кубику льда. Каждая клеточка, каждый напряжённый мускул словно оживает, с жадностью впитывая это долгожданное, живительное тепло.
Меня окутывает блаженное, почти забытое чувство защищённости. Я внезапно вернулась в далёкое детство, когда самым надёжным укрытием от всех невзгод было простое одеяло, в которое можно было завернуться с головой и быть абсолютно уверенной, что мир со всеми его сложностями терпеливо подождёт. Горячая вода нежно гладит, и с удивлением понимаю, как невыносимо давно не позволяла себе этой простой роскоши – ничего не делать, ни о чём не думать, а просто быть и чувствовать.
Медленно провожу руками по телу, словно впервые его исследуя, проверяя, жива ли на самом деле, и от этих прикосновений становится легко, почти невесомо. Каждое движение рождает мириады крошечных искр, будто сама природа решила деликатно напомнить: ты ещё женщина, у тебя есть душа, есть тело, и оно помнит, как откликаться на нежность. От этой простой и пронзительной мысли в груди поднимается волна сладкой, щемящей тоски по чему-то несбывшемуся.
В какой-то миг мне начинает казаться, что я здесь не одна. Стоит лишь прикрыть веки и дать волю воображению – и рядом, в клубах пара, возникает его фигура. Роман. Улыбаюсь своим потаённым мыслям и беззвучно шепчу в пустоту, будто отвечаю на его невысказанный вопрос. Всё вокруг становится зыбким, нереальным, похожим на прекрасный сон: тёплая вода, воздушная пена, мои воображаемые слова – и его фантомное присутствие, которого на самом деле нет. Но именно в этом призрачном, выдуманном ощущении кроется странная, мучительная полнота, то самое недосказанное счастье, которое греет душу и терзает её одновременно.
Вдруг эту хрупкую тишину разрезает до боли знакомый голос – насмешливый, бархатный и слишком реальный, чтобы быть продолжением моих грёз:
– Слушаю тебя внимательно, Лина!
Резко открываю глаза, и мир вокруг меня с грохотом возвращается из туманных грёз в жёсткую реальность. Пена кажется уже не такой мягкой, вода – не такой тёплой, а тишина, которую я так ценила, разбита вдребезги. Сердце делает кульбит, а по телу пробегает волна стыда и неловкости. Орловский. Его голос. Он здесь. Или… нет? Судорожно озираюсь, пытаясь понять, откуда доносится этот звук, но вижу лишь запотевшее зеркало и кафельную стену.
– Лина, ты там уснула? – голос Романа звучит уже громче, и я понимаю, что он не в ванной, а, скорее всего, где-то за дверью, возможно, даже в комнате. – Я жду тебя. У нас ещё много дел.
Осознание того, что я только что шептала в пустоту, воображая его присутствие, и что он, вероятно, слышал часть этого, обрушивается на меня, как холодный душ. Щёки вспыхивают, чувствую, как кровь приливает к лицу. Как же нелепо! Как глупо! Быстро выбираюсь, хватая полотенце и пытаясь хоть как-то прикрыть свою растерянность. Мои самые сокровенные мысли, которые так бережно прятала даже от самой себя, теперь, кажется, стали достоянием общественности.
– Я… сейчас! – выдавливаю из себя, стараясь придать голосу хоть какую-то уверенность, но он предательски дрожит. В голове проносится вихрь мыслей: что он мог слышать? Как долго там стоял? И самое главное – что теперь обо мне подумает? Блаженная нега моментально улетучивается, оставляя после себя лишь острое чувство неловкости и желание провалиться сквозь землю. Я наспех вытираюсь, пытаясь как можно скорее сбежать от своих собственных смущающих мыслей и от этого голоса, который так бесцеремонно вторгся в мой личный мир.