Рубиновый венец 121 Начало
Тамара Павловна горела нетерпением. Всё в ней кипело, её глаза сверкали — так хотелось скорее узнать, что же произошло в том далёком имении двадцать лет назад. Она сидела прямо, не откидываясь на спинку кресла, словно каждое слово Фёклы вонзалось в её сердце.
— Говори, Фёкла, рассказывай всё, ничего не скрывай, — торопила она.
Фёкла сжимала в руках платок, собиралась с мыслями. Голос её дрожал, но слова лились неторопливо, как будто каждое она взвешивала.
— Муж у Марии был хороший, барыня, — начала она. — Фёдор Ильич… добрый человек. Заботился о хозяйстве, не ленился. Сам и в поле бывал, и по дворам ходил, за всем глядел. Имение у них было маленькое, житьё — скромное. Но всё ж еда была, и одежда тоже. Не так, как у вас здесь, в столице, но без бедности. Жить стало лучше, когда он вступил в силу.
Тамара Павловна слушала, едва сдерживая нетерпение.
— А Мария? Как ей там жилось?
— Тихо жилось, барыня. С мужем она ладила. И девочку ему родила. Дарью Федоровну. Красавицу.
При этих словах глаза Тамары Павловны блеснули, губы дрогнули.
— Девочку? Значит… у Марии есть дочь… — прошептала она. — Дальше говори, Фёкла, не тяни.
Фёкла перекрестилась и, понизив голос, продолжила:
— Да только счастье было недолгим. Когда девочке шесть годков стукнуло, обоих родителей, и Марию Георгиевну, и Фёдора Ильича, схватила горячка. Болезнь страшная, косила всех подряд. И они… оба отошли.
Тамара Павловна вскрикнула:
— Господи! А бедная девочка! А что с ней стало? Куда её?
— Осталась она у бабушки и у дедушки, у Елизаветы Кирилловны и Ильи Кузьмича, — ответила Фёкла. — Но та… девочку не любила. Злая была бабка. Всё ей не так, всё не по ней.
Тамара Павловна нахмурилась, лицо её стало суровым.
— Родную внучку — и не любить? Да как же так?
— Не любила, барыня, — повторила Фёкла. — Я сама видела.
— Ну а дед?
— Илья Кузьмич тосковал, — тихо сказала Фёкла. — После смерти сына они оба недолго в имении прожили. Горевали, плакали… Потом уехали к старшему сыну, в деревню под Петербургом. И внучку, Дарью Фёдоровну, с собой взяли.
Тамара Павловна перевела дух.
— Значит, была с ними? Всё ж рядом держали?
— Была, барыня. Да только недолго. — Голос Фёклы осип. — Я при ней тогда служила, рядом была. Но однажды… послала меня хозяйка в город. Я вернулась, а девочки уж нет. Отдали её одной женщине… Раиде.
— Как — отдали? — Тамара Павловна не сдержала возмущения, в голосе её звенела боль. — Родную внучку — чужой женщине? Да как же так?
— Так и было, — кивнула Фёкла. — Елизавета Кирилловна сама распорядились.
— Кто эта Раида? Что за женщина?
— Мещанка, барыня. Не знатная, не богатая. Вдова. Жила тяжело. Я и сама не понимаю, зачем ей дите отдали. Только я тогда про это не знала. Это мне уже недавно Дарья Федоровна рассказала.
Тамара Павловна поднялась, заходила по комнате. Её лицо было бледным, губы поджаты.
— Нет, этого я не могу постичь, — говорила она горячо. — Родная кровь — и вдруг отдать чужой! Что за жестокость? Что за безумие? Да как же можно было так поступить?
Этими бесконечными вопросами Фёкла была сбита с толку. Лоб её покрылся испариной, руки теребили платок, и в душе её всё спуталось. На многие слова Тамары Павловны ответов она не имела, и потому решила говорить только то, что знала сама, что видела собственными глазами.
— Как только Дарья Федоровна пропала, — начала она дрожащим голосом, — я у Сусловых прожила недолго. Всего-то неделю. Сердце у меня не вынесло. Я без барышни своей — словно без рук. Тогда и ушла. Подалась в город, устроилась на фабрику. И там, слава Богу, живу, работаю по сей день.
— Да ты не о себе рассказывай, — нетерпеливо перебила её Тамара Павловна, стукнув ладонью по подлокотнику кресла. — Мне не твоё житьё-бытьё важно, а где же теперь внучка Сергея Ивановича? Девочка-то где? Почему у этой женщины? Почему именно у Раиды?
Фёкла низко опустила глаза, перекрестилась и тихо, но твёрдо произнесла:
— Барыня, внучка… дочка Марии Георгиевны жива. Я сама её недавно встретила. Она теперь в монастыре.
— В монастыре? — Тамара Павловна откинулась назад, едва не вскрикнув. — Да что ты говоришь, Фёкла? Барыня в монастыре? Да как же так? Что она там делает?
— И я сама, барыня, диву далась, — горячо заговорила Фёкла. — Всё это было на Пасху. Я пошла в церковь, как всегда, службу отстоять. Стою, молюсь, и ничего такого не подозреваю.
— Ты опять о себе! — сердито оборвала её Тамара Павловна, бледнея.
— Нет-нет, барыня, к делу веду! — поспешила оправдаться Фёкла, чуть не заламывая руки. — Служба закончилась, все пошли и я пошла, значит, и вдруг слышу голос. Зовёт меня кто-то: «Фёкла, Фёкла…» Голос знакомый, будто родной, будто из самого сердца вырван. Я оглянулась — и вижу её. Барышня моя! Дарья Федоровна! Только уже взрослая, не девочка. И… с животом.
— С каким животом? — голос Тамары Павловны дрогнул, она вспыхнула, густо залилась краской. — Ты, Фёкла, в уме ли? Что за несусветицу несёшь?
Фёкла бросилась к её ногам, рухнула на колени, прижимая руки к груди.
— Матушка, барыня моя! — причитала она, едва не плача. — Простите меня, глупую, простите! Не то сказала, не так объяснила. Не гневайтесь на меня!
Тамара Павловна глубоко вздохнула, сдерживая волнение, и устало махнула рукой:
— Да полно тебе, встань. Встань, не ломай сердце моё своими поклонами. Сядь и рассказывай толком. Кого ты увидела? Где ты её увидела? По порядку, без твоих причитаний.
Фёкла поднялась, вытерла рукавом глаза и снова сложила руки на коленях, стараясь говорить ясно и спокойно:
— Её я увидела, барыня. Дарью Федоровну. Барышню мою родимую. Я её сразу узнала. Хоть и взрослая стала, но глаза те же, светлые, как у матушки её.
Тамара Павловна замерла, склонившись вперёд, и в глазах её мелькнуло то, чего Фёкла не ожидала увидеть, — не гнев, не недоумение, а боль, смешанная с надеждой.
— Значит… жива, — медленно выговорила она. — Жива… и здесь, в Петербурге.
— В церкви я её увидела,— начала Фёкла, стараясь говорить спокойно, хотя голос всё равно дрожал от волнения. — А при церкви есть монастырь. Так вот, Дарья Федоровна в том монастыре и живёт. Совсем, как простая послушница: в тёмном платье ходит, кушает за одним столом с сёстрами, трудится вместе с ними. Ни барыня, ни господская дочь — обычная девица.
Фёкла перекрестилась, вздохнула и продолжила:
— Вы бы видели её, Тамара Павловна. Она ведь про детство свое ничего не знает, мало что помнит. С малых лет всё у неё отняли. Мария Георгиевна померла, когда девочке всего шесть годков было. А Дарья-то переживала, я помню, как плакала, всё звала матушку свою. Сердце у неё рвалось. А бабушка её, Елизавета Кирилловна, неласково с ребёнком жила. Суровая была, да и нелюбовь чувствовалась. Вот девочка и затихла. Всё внутри держала. И выросла с тоской.
— Так, Фёкла, — перебила её Тамара Павловна, внимательно слушая. — Она тебя встретила… и дальше что?
— А дальше… — Фёкла опустила глаза, сжала руки. — Дальше ничего. Только обняла меня, да и говорит, что в монастыре живёт. Как простая девица. Только… — Фёкла запнулась.
— Говори толком, — строго сказала Тамара Павловна.
— Она ребёнка ждёт, — выдохнула Фёкла и поклонилась. — Тяжелая она, барыня. Дитя у неё скоро будет. Совсем скоро.
Тамара Павловна побледнела.
— Что ты говоришь, Фёкла? Опять? Какое дитя? Откуда?
— Замуж она вышла, — поспешила объяснить няня. — Венчанная жена она. Муж её — барин. Но уехал за границу учиться. Сама она в монастыре осталась. Матушка его, значит, против Дарьи восстала, хотела её прогнать, подальше из Петербурга отправить. Вот Дарья Федоровна и убежала. Спряталась. А матушка Елизария приютила её. Взялась опекать. Теперь Дарья Федоровна с Зоей живет.
— А кто такая эта Зоя?
— Зоя — монахиня молодая. Они с Дарьей в одной келье живут. Девица добрая, словоохотливая. Дарья с ней не одна. С Зоей ей спокойно. Так сама говорит: «Мне с Зоей хорошо».
Фёкла умолкла, склонила голову, словно ожидая гнева или осуждения.
Тамара Павловна схватилась за голову.
— Фекла, дорогая, успокойся. Ты должна мне всё рассказать, не упуская ни одной детали. Я многого не понимаю. Скажи ещё раз. Я правильно поняла? Дарья Фёдоровна ждёт ребёнка?
— Верно, барыня, — тихо подтвердила Фёкла. — И живёт в монастыре?
— Да, барыня.
— Замужем?
— Да, барыня.
Тамара Павловна нахмурилась, её пальцы невольно сжали подол платья.
— А за кем она замужем?
— Я же вам говорила, барыня. За барином. Да только барин этот уехал за границу учиться. А мать его против Дарьи Фёдоровны восстала, не хочет признавать её невесткой.
Тамара Павловна глубоко вздохнула. Попыталась осмыслить услышанное. Оно плохо вязалось с тем, что разговор шел о дворянской наследнице.
— Ладно. Что дальше?
— А дальше, барыня, ничего. Родит она скоро дитё, а жить ей негде. Сама при монастыре, в келье.
— Так… хорошо. Скажи, а она сама — монахиня?
— Да нет же, барыня! — Фёкла всплеснула руками. — Какая монахиня? Монашки в замужество не идут и детей не рожают. А Дарья Фёдоровна и замужем, и дитя носит.