Рубиновый венец 120 Начало
С тех пор разговоры об этой тайне не прекращались. Дарья делилась мыслями с Зоей, а та, болтушка по натуре, рассказывала остальным сёстрам. Сначала вполголоса, украдкой, но вскоре почти каждая в монастыре знала о загадке Дарьиного происхождения.
Сёстры с интересом слушали, строили догадки.
— Может, офицер какой? — говорила одна.
— Или кто-то при дворе… — добавляла другая.
— А вдруг сам граф? — шептали самые смелые.
Дарья краснела, махала рукой, просила оставить её в покое, но в глубине души ей самой было любопытно. Она не сердилась на сестер: всё это хоть немного отвлекало её от тяжёлых дум о будущем.
Разговор дошёл до матушки Елизарии. Настоятельница молчала несколько дней, наблюдая за Дарьей, а потом позвала её к себе.
Дарья вошла в кабинет.
— Садись, дитя, — сказала Елизария, внимательно глядя на неё. — Я слышала, что няня тебе рассказала о твоём прошлом?
Дарья смутилась.
— Да, матушка. Фёкла… Она служила у мамы. Она меня с малых лет растила.
— Вся обитель уже знает, о чем вы говорили, — продолжала Елизария, не отводя взгляда.
Дарья опустила голову, щеки её зарумянились.
— Простите, матушка. Я не хотела…
— Не в том дело. — Голос настоятельницы стал мягче. — Я не сержусь. Но если уж тайна есть, её лучше знать точно, а не по обрывкам рассказов. Поэтому я хочу, чтобы твоя няня пришла ко мне. Пусть она мне расскажет всё, что знает.
Дарья подняла глаза.
— Конечно, матушка. Я попрошу её.
И сердце её забилось быстрее — в этот момент Дарья почувствовала, что её жизнь действительно меняется, что нить её судьбы снова ведёт куда-то дальше, в прошлое, которое постепенно перестаёт быть тайной.
В следующий визит Фёклы в монастырь, Дарья её проводила к матушке Елизарии. Матушка обо всём расспрашивала Фёклу, та отвечала. Фёкла рассказывала про Марию Георгиевну, про рождение Дарьи, про то, как заболел Фёдор Ильич, как Мария Георгиевна вместе с маленькой дочкой поехала к его родителям.
Фёкла сидела на скамье у стены, сложив шершавые руки на коленях. Она говорила медленно, словно сама заново переживала всё, что пришлось видеть и вынести. Дарья устроилась рядом, её глаза то и дело наполнялись слезами. Матушка Елизария слушала внимательно, не перебивая, лишь иногда задавала вопросы.
— Так ты говоришь, — заговорила настоятельница после долгой паузы, — что Мария Георгиевна, мать Дарьи, оставила дитя у родителей мужа?
— Так, матушка, — кивнула Фёкла. — Когда Фёдор Ильич слёг от лихорадки, барыня с девочкой поехала к его отцу с матерью. Я тоже была при них. Но, видно, не сложилось. Сусловы встретили её холодно, особенно барыня Елизавета Кирилловна. Был у них разговор тяжёлый, громкий, я немного слышала…
Фёкла вздохнула, низко опустив голову.
— Что же было сказано? Отчего ж она оставила дочь?— спросила матушка.
— Сказывала Елизавета Кирилловна, чтоб ноги Марии в их доме не было. Что Дарья Федоровна не дочь их сына. Сурово так говорила… и после тех слов барыня Мария не стала больше спорить. Собрала вещи, оставила меня с маленькой барышней и сама отправилась домой. Там, дома, лежал умирающий муж.
Дарья сидела, затаив дыхание. Она впервые слышала из уст няни то, о чем раньше лишь смутно догадывалась.
—Значит, Елизавета Кирилловна, фактически, сноху свою выгнала, — настоятельница пристально посмотрела на Фёклу.
В келье повисла тишина. Слышно было, как за окном ветер гудел в ставнях.
— Ты говорила ещё, — осторожно напомнила матушка, — что прежде ехала с Марией Георгиевной из Петербурга.
— Верно, матушка, — подтвердила Фёкла. — Мы были в столице: я, барыня Мария и её дед, Сергей Иванович.
— Как же они очутились в Петербурге?
— Приехали из своего имения к моим господам, — просто сказала Фёкла.
— А кто твои господа? — уточнила настоятельница.
— Фокины, дворяне. Я с малых лет у них служила: моя мать при них жила, и я вслед за нею. А потом барыня Тамара Павловна, хозяйка моя, подарила меня Марии Георгиевне. Вот с тех пор я уже была при ней, а после — при Дарье Федоровне. До того самого дня, когда бабушка Суслова отняла меня у девочки…
Дарья сжала руки. В груди жгло, будто слова няни открывали старую рану.
— Фёкла… — только и прошептала она. — Значит, правда: матушка просила тебя беречь меня?
— Просила, барышня моя, — Фёкла ласково накрыла ладонь Дарьи своей шершавой рукой. — А я разве не берегла? Сколько могла — берегла. А потом всё решали другие.
Матушка Елизария сидела задумчиво, глядя на этих двух женщин — юную и средних лет, связанных нитями давних событий.
— Получается, твои хозяева, Фокины, приглашали к себе Марию Георгиевну с её дедом? — вслух размышляла матушка Елизария, внимательно глядя на Фёклу.
— Так и есть, матушка, — кивнула няня. — Я ведь всё это помню, как сейчас. Мария Георгиевна тогда была совсем юная, ещё почти девочка. Простая, деревенская… но такая чистая, нежная. Глаза большие, ясные, а косы чёрные да густые. Только в городских нарядах не разбиралась. И тут уж моя хозяйка, Тамара Павловна, постаралась.
Фёкла вздохнула и улыбнулась, словно перед ней снова возник тот далёкий образ.
— Наряды ей шили один за другим, — продолжала она. — Бархатные ленты, платья лёгкие, модистку привозили прямо в дом. Так Мария Георгиевна преобразилась. И стала такой красавицей, что на балах все только и смотрели на неё.
— Значит, Фокины её готовили к светской жизни? — уточнила матушка.
— Точно так, матушка, — подтвердила Фёкла. — Хозяин, Михаил Константинович, человек строгий был, но справедливый. Он нанимал учителей для Марии Георгиевны: музыке учили, французскому, танцам. Хотел, видно, чтобы барышня не хуже других смотрелась. У неё сразу же ухажер появился. барин её наведывал. Богатый. Прислуга шепталась, что будто он молодую барыню замуж звал, а родители ему благословения не давали, - Фёкла старалась говорить осторожно. Помнила, что о хозяевах болтать нигде не велено. А она и так много чего сказала. Молодой барыне хотелось помочь.
— А давно ты видела своих хозяев, Фокина и его супругу? — спросила матушка.
— Да где ж там, матушка… — качнула головой Фёкла. — Больше двадцати лет прошло. С тех пор, как Мария Георгиевна с дедом уехали, я и не бывала у Фокиных. Дом у них в Петербурге был большой, особняк с колоннами. Прислуги много. Жили богато, чинно.
Матушка Елизария на какое-то время задумалась. Дарья сидела рядом и ловила каждое слово. Ей казалось, будто перед ней раскрывается тайная дверца в прошлое — в жизнь матери, о которой она знала так мало.
— Видишь ли, — сказала наконец матушка Елизария, — если Фокины были близки к твоей матери, значит, они знают и о её семье, и о её предках. Нам следует навестить их. Возможно, они примут участие в твоей судьбе. Ведь если ты — дворянка, Дарья, это многое меняет.
Дарья вздрогнула, будто от холодного ветра.
— Но… матушка, — тихо сказала она, — а если они не признают меня?
— Дитя, — мягко ответила настоятельница, — ты должна искать правду, какой бы она ни была.
Фёкла, сидевшая чуть поодаль, горячо кивнула.
— Я пойду к ним, матушка, — сказала она. — Расскажу всё как есть. Что моя барыня, Дарья Федоровна, здесь, в монастыре. Что муж её барин, учится за границей, а сама она осталась одна, да ещё и дитя носит под сердцем. Пусть знают, пусть решат, помогут или нет.
Матушка перекрестила Фёклу.
— Хорошо. Но говори осторожно. Всякое может быть: люди меняются, сердца холодеют. Но долг твой — рассказать. А там Господь управит.
Дарья молча сидела, прижав ладони к животу. В душе её рождалась надежда — зыбкая, робкая, но всё же надежда.
Фёкла собиралась неспешно. Она понимала: разговор будет нелёгкий. Всё же двадцать лет прошло с тех пор, как она покинула дом Фокиных, и теперь идти туда с просьбой — это словно встать снова перед барыней на суд. Вдруг спросят, почему к ним не вернулась? Служить не хотела? Закон законом, а господа они и есть господа. Накажут еще. Рассердятся. Жизни потом не дадут. Но ради барыни своей надо было идти.
Она пошла воскресным утром. Петербург ещё дремал: редкие извозчики, редкий люд на улицах, воздух пах дымом и сыростью. В душе у Фёклы было тревожно. «Примут ли? Узнают ли? Не выставят ли за дверь?» — думала она, но всё равно шагала вперёд, крестясь и шепча молитву.
Идти было далеко, но ходьба немного успокаивала. Дом Фокиных нашёлся без труда. Большой особняк с колоннами, резные ворота, чугунная решётка, которую она помнила с детства. Всё будто не изменилось. Только сама она уже не та — не молодая девка в переднике, а взрослая женщина.
Фёкла перекрестилась и постучала в калитку. Дворник, понурый, но любопытный, открыл и окинул её взглядом.
— К барыне, — тихо сказала она. — Скажи, старая служанка, Фёкла, пришла.
Дворник нахмурился, но впустил.
В передней её встретила горничная, молодая, строгая. Смотрела настороженно, словно решала, стоит ли впускать странную посетительницу.
— Скажи барыне, — повторила Фёкла. — Она меня знала.
Минуты тянулись мучительно долго, пока не послышался лёгкий шаг. В дверях появилась Тамара Павловна — постаревшая, но всё та же величественная дама, стройная, в тёмном платье. Она вгляделась в лицо Фёклы, и вдруг глаза её смягчились.
— Фёкла? Неужто ты? — голос её дрогнул. — Господи, сколько лет прошло…
— Я, барыня, я, — поклонилась Фёкла. — Простите, что без спросу, но дело важное.
Тамара Павловна пригласила её в гостиную. Всё в доме было так же: зеркала в золочёных рамах, паркет, запах полированного дерева. У Фёклы сердце сжалось — сколько раз она бегала по этим комнатам девочкой-служанкой.
— Ну, рассказывай, — сказала барыня, когда они сели. — Откуда ты взялась? Ты же должна была быть у Марии Георгиевны? Как она там? Ведь как уехали со своим дедом, так и не писали. Сначала только письмецо пришло. И всё.
Фёкла перекрестилась и заговорила:
- Барыня, Марии Георгиевны больше нет. И дедушка ее, Сергей Иванович , давно по мер.
Тамара Павловна охнула, смотрела на бывшую служанку расширенными глазами.
- Как это нет? Она же молодая совсем? Когда это случилось? Что произошло? – Тамара Павловна сыпала вопросами.
- Лихорадка. Тогда вся губерния под лихорадкой была. Сначала заболел молодой барин – Федор Ильич. Он велел уезжать Марии Георгиевне и дочке к его родителям. Мы поехали. Немного пожили и Мария Георгиевна вернулась домой, к мужу. Ну и захворала.