Предыдущая часть:
Идея, подброшенная циничной любовницей, упала на плодородную почву. Страх утратить всё — статус, средства, свободу — оказался сильнее любых остатков совести. После этого разговора Максим сразу поехал к отцу. Виктор Петрович выслушал сына молча, постукивая пальцами по подлокотнику массивного кресла. Его кабинет, отделанный тёмным деревом, напоминал логово хищника.
— Я всегда тебе твердил, что Ева слишком сообразительная, — наконец изрёк он, голос полон презрения. — Эта тихая покорность — всего маска. Ты недооценил её, а вот план твой хорош, в нашем духе. Радикально, но действенно.
— Но это же незаконно, отец! — выдавил Максим, хотя сам пришёл с этим предложением.
— Закон — это инструмент, сынок, — усмехнулся Виктор Петрович. — И он должен служить тем, у кого власть и деньги. У нас есть и то, и другое. Я задействую своих людей, найдём подходящих докторов, соберём доказательства её странного поведения. Пару недель, и твоя жена будет отдыхать в элитном учреждении закрытого типа, а ты получишь полный контроль над ситуацией.
Бизнесмен и его сын говорили тихо, но уверенно, как два сообщника, вершащие судьбы многих. Но они не знали одного. За приоткрытой дверью кабинета стояла свидетельница — Татьяна Васильевна, жена Виктора Петровича и мать Максима. Она принесла мужу вечерние лекарства и случайно услышала этот жуткий разговор. Сердце женщины пропустило удар, а потом забилось в паническом ритме. История повторялась. Та же подлость, жестокость и холодное презрение к человеческой судьбе. Только теперь на месте Ольги была Ева. Татьяна Васильевна всегда относилась к невестке с симпатией. В этой тихой, образованной женщине она видела себя такой, какой ей не дали стать. В глубине души Татьяна Васильевна никогда не простила мужу и сыну того, как они поступили с Ольгой. Но она молчала, всегда молчала, потому что муж был в их семье не просто главой, а тираном.
Всю жизнь Татьяна Васильевна провела в золотой клетке. В молодости она, выпускница консерватории, мечтала о сцене. Но Виктор, тогда ещё восходящий, но уже властный бизнесмен, быстро объяснил, что у жены Виктора Сомова может быть только одна роль: быть его тенью. Муж насмехался над её увлечением музыкой, запрещал выступать даже на семейных собраниях, ревновал к каждому взгляду. Вскоре жизнь Татьяны превратилась в цепь бесконечных унижений. Муж мог при гостях отругать её за недостаточно горячий суп, раскритиковать наряд, обесценить любое мнение. Татьяна должна была быть идеальной хозяйкой, матерью и фоном для его величия. И она смирилась, научилась не спорить, не плакать, не желать. Свекровь Евы стала невидимкой в собственном доме.
Когда случилась история с Ольгой, она пыталась возразить: "Витя, так нельзя. Это грех". шептала Татьяна ночью. В ответ муж лишь рассмеялся ей в лицо.
— Не суйся не в своё дело. Ты просто молчи и улыбайся, иначе я устрою так, что и ты закончишь дни в домике в Заречье.
Татьяна Васильевна к своему стыду испугалась и снова умолкла. Но чувство вины и отвращения к мужу и собственному сыну поселилось в ней навсегда. Теперь вот Ева, женщина, которая внесла в их холодный дом немного тепла, которая всегда относилась к ней с уважением и добротой. Отдать её на растерзание этим двум монстрам? Нет, хватит молчать и бояться. Ей было уже за шестьдесят. Да и чего терять? Уважение мужа, которого никогда не было, или любовь, которая была лишь формой владения. Дрожащей рукой свекровь набрала номер Евы, с запасного старого телефона, который прятала от мужа.
— Девочка, это Татьяна Васильевна. Слушай меня внимательно и не перебивай. Ты в опасности, большой опасности. Они хотят запереть тебя в клинику, объявить недееспособной. У тебя очень мало времени. Беги, спрячься и никому не верь. Особенно Максиму.
Гудки в трубке прозвучали как похоронный колокол. Предупреждение свекрови вырвало её из оцепенения. План Сомовых был настолько чудовищным, что в него трудно было поверить. Но после всего узнанного Ева не сомневалась. Они способны на это. Ей нужно было исчезнуть. Но так уж сложилось, что во всём мире существовал лишь один человек, к которому можно было обратиться. Кирилл открыл дверь своего дома и, увидев Еву, бледную, с испуганными глазами и небольшой дорожной сумкой, всё понял без объяснений.
— Заходи скорее, — просто сказал он, с теплотой в голосе. — Можешь оставаться столько, сколько нужно, здесь безопасно.
Так дом владельца кафе стал её убежищем. Маленькая, но уютная комната покойной матери Кирилла, наполненная ароматом дерева и книг, казалась самой надёжной крепостью. Ева понимала, что их общий бизнес и её доля в нём делали её уязвимой, и Сомовы не остановятся, пока не добьются контроля.
— Они не оставят меня в покое, ой, как же страшно, — произнесла Ева, когда первый шок утих. — Им нужна моя часть в фирме. Они меня найдут, рано или поздно.
— Значит, нужно ударить первыми, — спокойно ответил Кирилл, с решимостью в тоне. — Тебе нужен надёжный юрист, и у меня есть такой. Анатолий Валентинович, опытный специалист, лучший в своей области. Он поможет, поверь.
На следующий день они встретились с Анатолием Валентиновичем, седым, сухощавым адвокатом с острым взглядом. Он внимательно выслушал её историю.
— Дело непростое, очень запутанное, — заключил адвокат, с ноткой раздумья. — Обвинения тяжёлые, но слова Светланы — это слова. Нужны неопровержимые факты, бумаги.
Нужно отыскать хоть что-то, что подтвердит, что в ту ночь за рулём был Максим, и что он был нетрезв. Медицинские выводы. Свидетельства очевидцев. Хоть кто-то из той бригады скорой, что выезжала на место. Найти врача или фельдшера спустя столько лет казалось невыполнимым, но Кирилл не сдавался. Через свои связи в посёлке, знакомых в клинике, он несколько дней тщательно просеивал данные, и вскоре они нашли его. Геннадий Александрович, бывший врач скорой, а теперь одинокий пенсионер, обитающий на даче в пригороде. Ева и Кирилл нагрянули к нему без предупреждения. Пожилой мужчина с усталыми, поблёкшими глазами сначала упорно отказывался говорить.
— Не помню, не знаю, столько лет минуло, — бормотал он, отводя глаза, явно нервничая.
— Мы понимаем, что вас, вероятно, заставили молчать, — мягко произнесла Ева, стараясь убедить. — Но речь о судьбах нескольких человек. О женщине, которую заперли на годы, о её больном сыне и обо мне. Семья Сомовых теперь хочет запереть меня в психушку, и это не шутки.
Запинаясь, Ева рассказала бывшему врачу всё, как есть, и что-то в её тоне, в отчаянии тронуло пожилого мужчину. Он долго молчал, глядя в окно на свои яблони.
— Этот грех на мне, ой, как же он тяжёл, — наконец выдохнул он. — Всю жизнь меня терзает.
Прибыл тогда этот Сомов старший, как сейчас помню, размахивал деньгами и угрожал. А у меня сын тогда тяжело болел. На операцию требовались средства. Я и подписал фальшивый акт. Там указал, что у парня шок, а у женщины алкогольное опьянение. Но на деле всё было наоборот. Геннадий Александрович с трудом встал, подошёл к старому секретеру и долго копался в нём. Затем извлёк пожелтевшую папку.
— Не знаю, зачем держал. Наверное, совесть не позволяла уничтожить. Я тогда, перед тем как отдать им официальный документ, сделал копию для себя на всякий случай.
Вот он протянул тонкий лист, отпечатанный на копирке. Это копия настоящего медицинского освидетельствования. Сомов Максим Викторович. Содержание алкоголя в крови — одна целая две десятых промилле. Это серьёзное опьянение. Ева взяла лист дрожащими руками. Вот оно, доказательство. В глазах Кирилла мелькнули искры триумфа. С этой бумагой Ева решила отправиться к Ольге. При этом она смущённо попросила Кирилла не сопровождать её.
— Две женщины всегда договорятся, особенно если их связывает один мужчина, поверь.
Кирилл понимающе кивнул и не стал развивать тему. Всё же они взрослые люди. На этот раз Ева пришла не как соперница, а как союзница. Ольга снова попыталась захлопнуть дверь.
— Уходите, я же сказала, не хочу вас видеть!
— Подождите, Ольга, пожалуйста! — Ева просунула в щель тот самый лист от бывшего врача скорой. — Посмотрите, это правда о той ночи. Я знаю всё. Поймите, я не противник, я такая же жертва, как и вы, и хочу помочь.
Ольга осторожно взяла документ. Она вглядывалась в размытые буквы, и руки её тряслись. Ольга медленно подняла глаза, и в них больше не было ужаса. Была только бездонная, накопленная за годы боль. С обречённостью она впустила Еву в дом.
— Максим всегда недолюбливал Лёшу, — тихо начала хозяйка, когда они уселись на кухне, голос полон горечи. — С самого рождения не мог принять, что у него, у совершенного Максима Сомова, родился нездоровый ребёнок. Он видел в нём упрёк своей неидеальности, своё поражение. В тот вечер мы были у друзей. Он перебрал с выпивкой и всю дорогу домой орал, что Лёша — мой крест, моя вина, что я родила ему дефектного. А я плакала и просила его остановиться. А потом удар и тьма. Когда я очнулась в больнице, они уже всё решили.
Теперь у Евы была полная картина и настоящий арсенал для борьбы.
— Мам, а почему вы плачете? — раздался голос в комнате, полный детской заботы.
Ева повернула голову и с умилением увидела миниатюрную копию мужа. На лице Лёши застыла невинная улыбка. Та самая, по-детски искренняя, способная растопить даже самое чёрствое сердце.
— Я вам помогу, — дрогнувшим голосом сказала Ольга, слёзы текли по щекам. — Что нужно сделать, я выполню. Не знаю почему, но я вам верю, вы кажетесь искренней.
Ева смущённо опустила заплаканные глаза, а потом вполголоса изложила свой план. Через полтора часа две обманутые женщины явились в офис Виктора Петровича. Свёкр встретил их с надменной усмешкой.
— О, чем обязан такому визиту? Решили организовать клуб бывших и нынешних жён моего сына?
— Виктор Петрович, мы пришли не шутить, ой, далеко не шутить, — холодно произнесла Ева и положила на его стол копию освидетельствования и диктофон с записью рассказа Геннадия Александровича. — Это билет вашему сыну в тюрьму лет на десять плюс ваши махинации с фальшивками.
Усмешка медленно сошла с лица бизнесмена. Он впился взглядом в бумаги.
— У нас есть ультиматум, — продолжила Ольга, и её тон впервые за годы звучал твердо, без дрожи. — Либо вы прямо сейчас заставляете Максима дать Еве развод с выплатой половины вашего семейного капитала в качестве компенсации и подписать полный отказ от прав на Лёшу, либо через час эти документы и наши заявления окажутся в прокуратуре. Думаю, не нужно объяснять, что ваша безупречная репутация, бизнес-империя и любимый сын — всё будет уничтожено!
Продолжение: