Лето перешагнуло свою макушку. Июль в Рязани был жарким и пыльным. Солнце безжалостно выжигало последние признаки зелени на газонах, превращённых в огороды, и раскаляло жесть крыш их барачного посёлка. Воздух был пропитан запахом гари, металлической пыли и полыни, упрямо пробивавшейся сквозь трещины в асфальте.
Но для их маленькой коммуны это лето стало первым за долгое время, когда можно было вынести стулья во двор и сидеть, подставив лица скупому вечернему теплу, не боясь промерзнуть до костей. Такие моменты бывали редко, редко случалось вот так посидеть, ничего не делая, просто подставив лицо лучам уходящего на ночлег солнца. Оттого и дороги они были каждой.
Иногда к этой женской компании присоединялся Алексей. Большую часть своего времени он проводил в детском доме, возле дочки. Она по прежнему боялась его, старалась уйти куда-нибудь в укромное местечко. Но Маша уже не вздрагивала, когда отец приближался к ней, только вся напрягалась. Директор детдома посоветовала Алексею попробовать гулять с ней за воротами учреждения, хотя особо и не надеялась на успех.
- Маша, пойдем со мной, погуляем на улице, выйдем за ворота, -
Алексей махнул рукой в сторону улицы. А потом медленно двинулся к выходу. Маша стояла в растерянности. С одной стороны ей было страшно, а с другой хотелось выйти из этого двора, посмотреть, что там, за воротами. Она сделала нерешительный шаг, потом еще и еще. Первая прогулка была совсем короткой, только возле ворот. Но с каждым днем расстояние увеличивалось. Маша привыкла находиться рядом с Алексеем. Это был единственный мужчина, которого она перестала бояться. Они гуляли молча, только иногда Алексей ей показывал, как растет трава, как летают птички, как люди идут на работу.
Случалось, что Маша чего то боялась, тогда она жалась к Алексею, цеплялась рукой за его одежду, искала защиту.
- Не бойся, моя родная, - говорил ласково отец и осторожно прижимал Машу к себе, - я тебя никому не отдам, никому не позволю тебя обидеть.
Прошло много времени, пока Алексей смог привести Машу к Натальиному дому. Машенька постепенно входила в жизнь этих женщин, как осторожный зверёк. Сначала они приходили ненадолго, молча отдыхали на завалинке. Маша прижимала к себе свою тряпичную куклу, единственного свидетеля её прошлой жизни, куклу, которую ей сшила мама еще до войны и которая видела все, что случилось с малышкой за эти страшные годы..
И хотя Маше шел уже десятый год, она по прежнему оставалась все той же маленькой девочкой и было удивительно, как она могла сохранить свою драгоценность, не потерять там, во время бомбежки, когда, казалось, рушился весь мир, не в госпитале, не в детском доме. Её большие серые глаза, казалось, вобрали в себя весь ужас войны и теперь просто не умели отражать ничего, кроме пустоты. Только когда Маша играла с куклой, взгляд ее становился совсем другим, детским, каким он и должен быть у ребенка.
Постепенно они стали оставаться в этом доме дольше. Алексей делал кое-какие дела по хозяйству, а Маша молча и спокойно играла с куклой
Лиза, в это время с материнской интуицией, не навязывала ей общение, а просто находилась рядом, занимаясь починкой белья или перебирала крупу. Иногда она начинала тихо напевать колыбельные, те самые, что пела когда-то Коле и Аннушке. Наталья же, с её прямолинейной практичностью, брала девочку с собой по хозяйству, давая ей нести в ручонке щепотку соли или придержать край корзины. Это было молчаливое лечение присутствием, теплом, простыми бытовыми ритуалами.
Алексей устроился на завод. В отделе кадров ему пообещали, что со временем выделят комнатку в общежитии, как только появится свободная. Пока же он снял крошечную каморку недалеко от Натальиной избушки. В свободное время он приходил к ним, и они сидели втроём, он, Лиза и Наталья, мечтали, как будут жить, когда закончится война. Между Алексеем и Натальей возникла незримая связь. Они редко говорили о личном, но в том, как она молча протягивала ему миску с похлебкой, зная, что он отдал свой паек детям, или как он брался чинить прохудившееся ведро, не дожидаясь просьбы, была глубокая, молчаливая связь, понимание двух людей, прошедших сквозь огонь и нашедших друг в друге тихую гавань.
- Наташ, а что, Алексей тебе ничего не говорил, чтобы сойтись? - полюбопытствовала Лиза. Она ведь не слепая, видит, как он смотрит на Наталью.
- Нет, ты что. Ему сейчас не до меня. Надо сперва с дочкой определиться. Ведь это не дело, он тут, а она при живом отце в детдоме живет.
Однажды Алексей заговорил директора детдома, Орловой о том, чтоб забрать Машу к себе. Та, скептически хмурясь, ответила.
- Товарищ лейтенант, готовьтесь ко многому, - сказала она, проводя его в свой кабинет, пропахший дезинфекцией и казенной кашей. - Девочка не просто молчит. Она не здесь, она живет в своем мире. Контузия, тяжелый шок. Она видела, как погибла ее мать. Мозг ребёнка так защищается, уходит в себя. Не ждите быстрых результатов. Вы для неё сейчас чужой человек. Мужчина, от которых только и было, что боль и горе.
Она посмотрела на него поверх очков.
- Ваше упорство вызывает уважение. Но не сломайте её окончательно. Не торопите время. Пусть пока живет здесь. Тут и врачи, и кормят их получше, чем других детей. А вы ее можете забирать иногда, на ночь, или на две, как со временем у вас будет. Ведь вы же работаете. Не можете с ней быть постоянно. А ее одну оставлять нельзя. Все лечение может пойти насмарку.
Алексей вышел от неё с холодком в душе. Его дочь была рядом, за стеной, и в то же время в миллионе вёрст от него. И права директорша во всем. Он даже не знает, признает она в нем своего отца или он для нее чужой человек. Но с разрешения Орловой, он стал иногда забрать Машу домой. Он приводил дочку в Натальин дом. Здесь было намного уютнее , чем в его мужской комнате. Да и Коля с Аннушкой бывали тут. Наученные матерью, дети не навязывались к Маше с играми, она сама начала тянуться к ним.
Все ждали исцеления девочки. Наталья уж к ней и так и этак. С собой брала ее, когда ходила за водой, копалась с ней на грядке. Чего уж греха таить, надеялась она, что сойдутся они с Алексеем, что станет Машенька ей дочкой, неожиданным подарком от Бога. о котором она и мечтать даже не смела.
Исцеление Маши пришло страшно и внезапно. В один из вечеров они все сидели во дворе. Воздух был звеняще тих, лишь сверчки стрекотали в пожухлой траве. И вдруг этот хрупкий мир взорвался оглушительным, рвущим барабанные перепонки грохотом, на улице лопнула покрышка у проходящего грузовика. Звук был резким, металлическим, совсем как близкий разрыв снаряда.
Взрослые вздрогнули от неожиданности. Но для Маши это стало спусковым крючком в кошмар. Лицо ее исказилось маской абсолютного, немого ужаса. Она вскочила, издала хриплый, нечленораздельный крик загнанного зверька, и бросилась прочь, слепо, не разбирая дороги.
- Маша! - крикнул Алексей, пулей сорвавшись с места.- Маша, остановись.
Лиза и Наталья кинулись за ним.
Девочка, задыхаясь от немого страха, бежала не разбирая дороги, запнулась о торчащий прут арматуры и тяжело рухнула на землю, рассекая колени в кровь о битый кирпич. Алексей подбежал первым, подхватил её на руки. Она билась в его объятиях, мелко дрожа, заливаясь беззвучными, судорожными рыданиями, ее глаза были полны невыразимого ужаса.
И тут из её груди, сквозь хрип и спазмы, вырвался сдавленный голос:
- Ма-ма-а-а! - прошептала она, захлебываясь слезами и болью. - Мамочка, боюсь! Мне страшно. Папа!
Алексей замер, окаменев. Он не дышал, боясь спугнуть это хрупкое, выстраданное чудо. По его лицу текли слёзы, он прижимал к себе эту маленькую, израненную душу, впервые за долгие месяцы слыша голос своей дочери.
Лиза и Наталья, подбежавшие к ним, остановились как вкопанные, заливаясь слезами. Это было и страшно, и прекрасно.
С того вечера Маша начала возвращаться. Сначала она шептала отдельные слова, путая слоги, потом короткие фразы. Она заново училась говорить. Психологическая плотина, сдерживавшая её сознание, была прорвана. Она начала узнавать отца, перестала вздрагивать от каждого его движения. Однажды вечером, сидя у него на коленях, она обняла его за шею и прошептала: “Пап, а мы дома?” Алексей, не в силах вымолвить слово, лишь кивнул, сжимая её в объятиях.
Он твердо решил остаться в Рязани. Его дочь, обретшая голос, пустила здесь корни. И он сам прикипел к этому дому, к этим людям, ставшим его семьей. Он получил комнату, как и было обещано и перевез туда свои скудные пожитки.
Его отношения с Натальей уже не вызывали вопросов — они были двумя половинками, нашедшими друг друга среди руин.
Их мир, хрупкий и бедный, обрастал новыми связями. Они по-прежнему голодали, тревожились за Сергея и за фронт, но они были вместе. Две семьи, слившиеся в одну, спасали друг друга в горниле войны. И в этой спайке была их неумирающая сила.