Часть 9. Глава 71
После того случая, когда он сумел спасти Виолетту Аркадьевну, доктору Лебедеву стало казаться, что его стал повсюду преследовать холодный, пронизывающий взгляд ее мужа – заместителя председателя Заксобрания Санкт-Петербурга Черняховского. Лишенный благодарности, полный невысказанной, ледяной ярости, взгляд этот въелся в память врача, став навязчивым кошмаром.
Валерий гнал эти мысли, пытался убедить себя, что это лишь игра воображения, последствие колоссального стресса. Но что-то внутри него, тот самый врачебный инстинкт, который не раз спасал жизни, теперь кричал об опасности. Он вытащил с того света женщину, чьей смерти, возможно, жаждал ее собственный муж – человек, обладающий огромной властью, способный превратить жизнь любого, стоящего ниже него на социальной лестнице, в дымящиеся руины. Эта мысль висела на докторе Лебедеве тяжелым свинцовым плащом, сковывая каждое движение, отравляя самые простые радости.
Следующая смена началась с гнетущей тишины. Диана Захарова, его студентка-практикантка, с которой у него недавно случилась близость (оба до сих пор не понимали, это начало отношений или было просто так, для здоровья?), чувствовала напряжение, витавшее в воздухе, но не решалась задавать вопросы. Она видела, как осунулся доктор Лебедев, как в его глазах появилась тень тревоги, которую он тщетно пытался скрыть за маской профессионального спокойствия.
Девушка пыталась, пока никто не видит, проявлять участие, старалась обратить внимание Валерия на себя, а он вместо этого отстранялся, глядя куда-то в пустоту, и его молчание было красноречивее любых слов. Диана ловила на себе его взгляд – отсутствующий, устремленный в одну точку, где, казалось, скрывался источник невидимой, но ощутимой боли.
Первый вызов разорвал тишину, как выстрел. Диспетчер торопливо сообщила:
– Мужчина, 54 года, без сознания в автомобиле на обочине Приморского шоссе. Вызов от проезжавших мимо.
– Принято, – коротко бросил Лебедев, и «Скорая помощь» сорвалась с места, разрезая вечерние пробки пронзительным воем сирены. Огни города поплыли за окнами, сливаясь в длинные светящиеся полосы. Валерий сжал ручку возле двери, так что побелели пальцы. Эта поездка стала для него бегством, возможностью сбросить сковывающие оковы паранойи и с головой уйти в работу, – единственную стихию, где он еще чувствовал почву под ногами.
Они нашли машину, нелепо приткнувшуюся к отбойнику, будто металлическое животное, застывшее в последнем судорожном вздохе. Внутри, откинувшись на водительском сиденье, сидел крупный, атлетически сложенный мужчина. Его лицо оказалось бледным, с синюшным оттенком, на лбу выступила холодная испарина. Он был без сознания, но дышал – хрипло, с трудом, каждый вдох давался ему ценой невероятных усилий.
– Быстро! – скомандовал доктор Лебедев, и они с Дианой и при помощи водителя слаженно вытащили пациента из машины, переложив на каталку. Тело было тяжелым, обмякшим, безвольным. Валерий уловил сладковатый запах дорогого парфюма, смешавшийся с резким запахом пота и страха.
– Пульс нитевидный, аритмичный. Давление шестьдесят на сорок, – доложила Диана, уже подключив тонометр, ее голос был ровным, вышколенным, но в нем проскальзывала тонкая металлическая нить адреналина. Благодаря этой практике девушка всё больше сознавала, сама себе удивляясь, что ей всё это нравится. Что это та школа жизни, пройдя через которую, она станет настоящим профи, которого с руками оторвет, желая увидеть среди своих сотрудников, любая частная клиника.
Лебедев тем временем прикреплял электроды кардиографа. Лента, выползавшая из аппарата, подтвердила худшие опасения. Перед ним была не просто болезнь, а ее яростный, неистовый апогей.
– Обширный инфаркт миокарда с подъемом сегмента ST. И вдобавок пароксизм желудочковой тахикардии, – констатировал он, указывая Диане на хаотичные, частые пики на ЭКГ, безумный танец умирающего сердца. – Вот почему он сознание потерял. Сердце колотится с бешеной скоростью, но не качает кровь. Мозг голодает, – каждое слово было точным, выверенным диагностом, но за ним стоял целый океан срочности. – Увозим!
В салоне «неотложки» развернулась борьба за жизнь. Лебедев действовал быстро и четко, его руки, казалось, жили своей собственной, отдельной жизнью, выполняя привычные манипуляции с отточенной, почти машинальной точностью. В этом автоматизме были его сила и спасение от душевных терзаний и страхов перед сильными мира сего. Мир сузился до пространства машины, до монитора, до тела пациента. Никаких депутатов, никаких взглядов – только здесь и сейчас.
– Диана, в вену! Набирай препарат, сто пятьдесят миллиграммов. Вводи болюсно, медленно, – его голос был спокоен, но в нем звучала не терпящая возражений стальная решимость. Валерий поймал взгляд практикантки и коротко, ободряюще кивнул. Они стали одной командой, а вот можно ли их парой называть?
Студентка, несмотря на волнение, работала безупречно. Ее пальцы, чуть дрогнувшие вначале, обрели твердость. Она быстро нашла вену, ввела препарат. Все взгляды были прикованы к кардиомонитору, где жизнь измерялась кривыми и цифрами. Несколько долгих, мучительных секунд ничего не происходило. Хаос продолжал свое победоносное шествие. Затем, будто смилостивившись, безумный ритм внезапно сорвался, дрогнул и начал замедляться, уступая место порядку. На экране появилась ровная, обнадеживающая синусоида, прекрасная в своем строгом постоянстве.
– Есть ритм!.. – с облегчением выдохнула Диана, и ее плечи чуть опустились, сбрасывая невидимый груз.
Доктор Лебедев молча наблюдал за монитором еще несколько секунд, проверяя стабильность, и только потом позволил себе отвести взгляд.
– Рано радуешься, – оборвал он студентку сухим и плоским голосом, лишенным всякой эйфории. – Давление семьдесят на пятьдесят. Держим на нейромедиаторе. Готовь дефибриллятор. В любой момент может снова сорваться, – его взгляд не отрывался от монитора, следя за каждым скачком кривой, предчувствуя неизбежное. Он знал эту хрупкую грань между временным затишьем и новым штормом.
Врач оказался прав. Не прошло и пяти минут, как ровная синусоида дрогнула, замерла на пике и вновь сорвалась в смертоносную, хаотичную пляску желудочковой тахикардии. Тревожный звуковой сигнал аппарата пронзил тесное пространство машины.
– Заряжаю двести! Руки! – крикнул Валерий, его пальцы уже сжимали ручки электродов.
Тело мужчины резко выгнулось дугой от электрического разряда, на мгновение застыв в неестественном напряжении. На мониторе промелькнула прямая, безжизненная линия, и у Лебедева на мгновение внутри все сжалось. Но затем – слабый, робкий зубец, еще один, и вот уже замеренная, упрямая синусоида побежала по экрану.
– Стабильно? – спросила Диана дрожащим голосом.
– Пока да. Но мы на пороховой бочке. Этот парень – ходячий учебник того, как нельзя делать, – проговорил доктор Лебедев, не отрывая глаз от показателей, мысленно уже рассчитывая следующую дозировку. – В его возрасте, ты посмотри на него: явно и спортсмен, и бизнесмен… Такие считают себя выкованными из титана. Жжение в груди, одышка на тренировке, что он там еще диспетчеру рассказал? Это были не просто звонки, набат. Но он его заглушил. Вместо того чтобы вызвать нас, отсиделся и поехал домой. Сам. За рулем. Он мог остаться там, в раздевалке, или устроить кровавую бойню на шоссе, унеся с собой чужие жизни.
Они доставили пациента в отделение неотложной помощи клиники имени Земского, передав дежурной бригаде под руководством Данилы Берегового.
– Инфаркт миокарда с подъемом ST, осложненный пароксизмом желудочковой тахикардии, кардиогенный шок, – четко, без единой эмоции, отчеканил доктор Лебедев, передавая карту. Его слова повисли в стерильном воздухе приемного покоя сухим медицинским заключением.
Когда они вышли из клиники, на улице уже стемнело, и влажный вечерний воздух обжег легкие.
– Валера, ты спас ему жизнь, – тихо сказала Диана, с восхищением глядя на коллегу и любовника. Она сегодня совсем забыла, что должна выполнять поручение и.о. главврача и собирать на Лебедева неопровержимый компромат.
– Мы всего лишь дали ему шанс, – поправил он студентку. – А воспользуется ли он им – зависит от скальпеля хирургов и от его собственного упрямства. Если выживет, ему придется вырвать с корнем всю свою прежнюю жизнь. Но такие, как он, редко меняются. Они лишь на время притворяются сломленными, – в голосе врача прозвучала прежняя, знакомая горечь. Он снова думал не о бизнесмене, а о депутате Черняховском, о его холодном, всевидящем взгляде и о том, что некоторые люди не ценят чужую жизнь, считая ее разменной монетой.
Не успели они отдохнуть немного, как поступил новый вызов.
– Стройка на окраине города. Мужчина, сорок пять лет, без сознания, травма головы, – голос диспетчера был усталым и механическим.
Дорога к стройплощадке превратилась в настоящее испытание. Из-за недавних дождей грунтовку размыло, превратив в месиво из грязи. Последние четыреста метров они пробирались пешком, утопая по щиколотку, неся на себе тяжелые ящики с оборудованием. Ручки врезались в пальцы, грязь заливала обувь. Их встретил прораб – мужчина с обветренным, потрескавшимся лицом и испуганными, бегающими глазами.
– Туда, за угол, – махнул он рукой, и его палец дрожал. – Серега... он… там.
По дороге прораб, задыхаясь от быстрого шага и сдавленного ужаса, выдавил из себя историю.
– Отпустил я Серегу на обед, – начал он, нервно покашливая. – Но на площадке случился форс-мажор. Вернувшись, я зашел к нему в вагончик, а он поел и задремал. Я в шутку окликнул его, мол, вставай, там ЧП, без тебя не справиться, и ушел. Через минуту Серега выскочил из вагончика, как ошпаренный, бежит ко мне. Я уже у строящегося объекта был, смотрю – а он без каски! Глаза у него были остекленевшие, пустые. «Серёга, где, черт возьми, твоя каска?» – спрашиваю. Он судорожно начал искать ее на голове, но ее, к сожалению, не оказалось. И тут сверху раздался крик рабочего: «Кирпи-и-ич!!!» Но было слишком поздно. Он упал прямо Сереге на голову. Тот рухнул, как подкошенный, и только тяжело, хрипло дышал. Мы сразу вас вызвали».
Когда медики подошли к месту, доктору Лебедеву достаточно было беглого взгляда, чтобы понять всю бесполезность их дальнейших действий. На земле, в липкой, черной луже, смешанной с алым пятном, лежало тело мужчины. Череп был деформирован, картина была откровенной и бесповоротной.
Диана ахнула, ее дыхание перехватило, и она инстинктивно отшатнулась, прижав ладонь ко рту, пытаясь заглушить подступающую тошноту. Валерий молча положил ей руку на плечо, не столько утешая, сколько заставляя ощутить точку опоры, вернуться в реальность, где нет места для паники, есть только холодный, тяжелый долг.
– Дыхания нет, пульса на сонной артерии. Зрачки широкие, на свет не реагируют, – вскоре прозвучал его плоский и безжизненный, как эхо в пустом помещении, голос. Врач провел быстрый, почти механический осмотр. Луч фонарика скользнул по страшной ране.
– Открытая черепно-мозговая травма, несовместимая с жизнью. Раздробление костей черепа, выпадение мозгового вещества, – каждое слово падало, как камень, в гнетущую тишину, оседая в сознании прораба тяжелым и неоспоримым приговором.
Доктор Лебедев выпрямился и посмотрел на прораба, встретив полный животного ужаса и беспомощности взгляд.
– Мы уже ничем не можем помочь. Констатирую биологическую смерть.
Пока Диана, с неестественной, почти манекенной собранностью, заполняла необходимые бумаги, ее пальцы оставляли на бланках чуть заметные влажные отпечатки, Лебедев отошел в сторону. Он смотрел на безжизненное тело, на застывшую в зловещем безмолвии стройку, и в его голове набатом звучали слова, прочитанные когда-то давно: «Кирпич ни с того ни с сего никому и никогда на голову не свалится... Вы умрете другой смертью».
Для этого Сергея она пришла в виде нелепой, абсурдной цепочки событий. Или это была закономерность? Валерий думал о том, что вся их жизнь – это сплетение нитей, где одно неверное движение неминуемо тянет за собой следующее. Неосторожная шутка прораба, мгновенная паника, заставившая забыть о безопасности, роковая небрежность рабочего наверху... И вот финал. А его, Лебедева, итог еще не наступил. Но встреча с Черняховским, спасение его жены – это был уже запущенный механизм, тот самый кирпич, который уже летел вниз с неумолимой точностью. Он еще не достиг цели, но его полет уже нельзя было остановить.
Возвращаясь к машине, они молчали. Грязь чавкала под ногами, сирена молчала, и эта тишина давила сильнее любого крика, заполняя собой все пространство. Доктор Лебедев чувствовал себя абсолютно опустошенным, выжженным изнутри. Сегодня он прикоснулся к двум крайностям. Одну силой вырвал из цепких рук смерти, но не испытывал ни удовлетворения, ни уверенности в правильности своего поступка. Другую лишь констатировал, как беспристрастный свидетель, не имеющий власти ни над чем.
Валерий посмотрел на Диану. Девушка держалась с поразительной стойкостью, но он видел, как напряжены мышцы ее шеи, как она избегает смотреть по сторонам, концентрируясь на грязи под ногами. Эта смена стала для нее жестоким и беспощадным посвящением в реальность их профессии.
– Тяжелый день, – нарушил врач молчание. – Как ты?
– Я… я в порядке, – тихо ответила практикантка, но мелкая дрожь в голосе выдавала всю глубину потрясения.
– Придётся привыкать, ничего не поделаешь, – сказал Лебедев, и в его голосе не было ни цинизма, ни желания приукрасить, одна лишь констатация факта. – Наша работа – это бесконечные качели. То взлет, то падение. Главное – не сорваться в самом полете.
Но в эту ночь Валерий Лебедев впервые за долгие годы своей практики с болезненной ясностью ощутил, что его собственные качели замерли на опасной высоте, готовые обрушиться вниз. Он не был уверен, сможет ли удержаться. Холодный страх, поселившийся в его душе в тот день, когда он пересек путь всесильному депутату, никуда не ушел. Он лишь затаился в самых потаенных уголках, выжидая своего часа, как тот самый кирпич, уже сорвавшийся с высоты и неумолимо приближающийся к его голове.