Часть 9. Глава 70
На следующий день, после мучительных часов ожидания и отчаянных споров с медперсоналом, который никак не хотел пускать ее несмотря на просьбы, слёзы и даже угрозы больше не давать добавки, поварихе Марусе наконец удалось прорваться к Родиону. Ей пришлось преодолеть настоящие кордоны из медсестер, чьи лица выражали сочувствие, но инструкции были непреклонны, и бойцов охраны с молодыми румяными лицами, которые с интересом разглядывали ее приятной полноты молодую фигуру, но при этом чётко следовали приказу к бойцу Раскольникову никого, кроме узкого числа медиков, не пускать.
Каждый шаг по гулким коридорам госпиталя, наполненным стонами и резкими химическими запахами, отзывался в сердце Маруси тревогой. Но она, выкраивая минутки, прибегала сюда снова и снова, пока, наконец, не получила от доктора Жигунова разрешение на пять минут свидания с любимым.
Когда повариха вошла в маленькую отдельную палату, куда определили Раскольникова до особого распоряжения капитана Особого отдела Черных, ее тут же окутал тяжелый воздух, пропитанный запахом лекарств, крови и невысказанной боли. Этот запах, казалось, въелся в каждый предмет, потолок, пол и стены. Маруся замерла на пороге, инстинктивно прижав руки к груди, словно пытаясь удержать рвущееся наружу сердце. Родион лежал на высокой, неудобной койке с металлической спинкой, такой бледный и осунувшийся, что она его едва узнала. Его лицо, обычно волевое и скуластое, заострилось, под глазами залегли глубокие тени. Перевязанная рука безвольно покоилась поверх жесткого серого одеяла. Глаза были закрыты, и в неподвижности черт любимого было что-то пугающее. Услышав тихий, сдавленный всхлип, Родион медленно, с видимым усилием, поднял тяжелые веки.
– Марусенька… – выдохнул он, и в этом слабом, едва слышном звуке было столько нежности, тоски по ней и пережитой боли, что девушка не выдержала. Все то напряжение, которое она сдерживала долгие часы, пока металась в неведении, прорвалось наружу. Повариха бросилась к жениху, неуклюже упала на колени у кровати и, уткнувшись лицом в колючее, пахнущее хлоркой больничное одеяло, зарыдала в голос. Ее полные плечи сотрясались от рыданий, которые она так долго подавляла, пока ждала хоть каких-то вестей, пока молилась всем известным и неизвестным святым угодникам о спасении своего жениха, обещая взамен все, что у нее было.
– Тише, тише, моя хорошая, – Родион здоровой рукой неуверенно, но настойчиво гладил ее по выбившимся из-под косынки волосам, по дрожащей спине, пытаясь успокоить. – Ну что ты, Машенька… Все же хорошо. Я живой. Видишь? Я здесь, с тобой.
Она подняла на него заплаканное, покрасневшее лицо с припухшим носиком, по которому ручьями текли слезы, оставляя соленые дорожки.
– Роденька! Что же это такое… Что случилось? Мне такое наговорили… Такие страшные вещи… Будто ты… будто ты оружие украл и на запад побежал… Дезертир… Перебежчик… – она с трудом выговаривала эти уродливые, чужие слова, которые никак не вязались с образом ее Родиона, честного и смелого солдата. – Я не поверила, Роденька! Ни на секунду не поверила! Но так страшно было… Так страшно… Я думала, с ума сойду.
Он смотрел на нее, и сердце его сжималось от острой боли и безграничной любви. Боец притянул невесту к себе, насколько позволяли раны и бинты, и осторожно поцеловал в мокрую от слез, горячую щеку.
– Глупенькая моя… Ну какой из меня перебежчик? Куда я от тебя побегу? – он горько усмехнулся, и эта гримаса искривила его бледные губы. – Да, убежал. И автомат прихватил, это правда. И да, на запад. Только не к врагу. В свой батальон хотел вернуться. К своим.
Маруся смотрела на него непонимающе, вытирая слезы платочком. Ее большие глаза были полны растерянности.
– Зачем? Что ты такого здесь натворил? Мне говорили, что даже тот механик, который тебя охранял в блиндаже, живой остался.
– Не мог здесь больше, Марусь. Особист этот, Черных, и следователь Боровиков, мне конвоир рассказал, задумали меня сделать козлом отпущения.
– Почему? – глаза поварихи стали огромными.
– Ну… долго объяснять, – не стал отвечать Родион. – Короче, я думал, вернусь в батальон, попрошусь в разведку. За линию фронта уйду. Там, знаешь, все проще. Вот враг, вот свои. Все ясно. А здесь… эта паутина, интриги, доносы… Я задыхался. Хотел подальше от него, от глаз колючих этого капитана, которые, кажется, в самую душу лезут.
Раненый говорил тихо, с трудом, каждое слово давалось ему с усилием, но в голосе звучала такая смертельная усталость и такая глубокая тоска, что Маруся все поняла без дальнейших объяснений. Она снова прижалась к его руке, уже не плача, а лишь тихонько всхлипывая, как ребенок, нашедший утешение.
– Господи, Роденька… А я-то думала… Самое страшное себе напридумывала…
Их тихий, прерывистый разговор был грубо нарушен резким, властным и коротким, в пару ударов всего, стуком в дверь. Не дожидаясь ответа, в палату вошел капитан Черных. Он был в идеально отглаженной форме, высокий, подтянутый, и от него веяло холодом и властью. Он окинул Марусю быстрым, холодным, изучающим взглядом, от которого та, оглянувшись, невольно поежилась и почувствовала себя маленькой и беззащитной, и тут же перевел свои бесцветные глаза на Родиона.
– Как себя чувствуете, рядовой Раскольников? – спросил он неожиданно спокойным, почти участливым тоном, который совершенно не вязался с его жестким обликом.
Родион весь напрягся, словно от удара. Он ожидал чего угодно: угроз, новых обвинений, очередного допроса и, возможно, с особым пристрастием. Бить не будут, но всю душу на кулак намотают, это уж точно, – к такому при всём желании не приготовишься. Но этот мирный, почти заботливый тон обескуражил бойца и насторожил еще больше.
– Нормально, товарищ капитан. Жить буду. Царапины заживут.
– Это хорошо, – кивнул Черных, и, не спрашивая разрешения, присел на единственный стул у кровати. Маруся, почувствовав себя лишней и до смерти испугавшись этого человека, начала подниматься с колен.
– Я пойду, Роденька… Я, наверное, помешала…
– Оставайтесь, Мария Павловна, – властно остановил особист, даже не взглянув в ее сторону. – Разговор не секретный. В данном случае.
Он помолчал, постукивая пальцами по колену, словно собираясь с мыслями, хотя наверняка всё продумал, а затем продолжил, глядя на Родиона в упор своим пронзительным взглядом:
– Я тут вот о чем подумал, Раскольников. Ты ведь парень наблюдательный, смышленый. Сам мне сказал, что в госпитале завелся кто-то, кто тайно всех фотографирует. И что этот человек, скорее всего, шпион. Вражеский агент.
Родион молчал, напряженно всматриваясь в лицо капитана, пытаясь понять, к чему тот клонит, какую новую игру затеял.
– Так вот, я хочу, чтобы ты мне помог. Подумай хорошенько. Кто это мог быть? Кто вел себя подозрительно? Может, ты замечал что-то странное в поведении кого-то из персонала или раненых? Любая мелочь, любая деталь, которая показалась тебе необычной, может быть важна. Вспомни все. Нам нужно найти эту крысу. И ты, я думаю, можешь нам в этом помочь.
Это был совершенно новый, обескураживающий подход. Капитан Черных, особист, чье имя в батальоне особого назначения произносили почти шепотом, не гремел обвинениями и не давил авторитетом. Вместо этого говорил почти доверительно, просил о помощи, обращался к Родиону почти как к равному, ну или как к союзнику в общем деле.
Боец на мгновение растерялся, ощутив, как тщательно выстроенная им стена обороны пошатнулась. Он и в самом деле был убежден, что в госпитальных стенах действует вражеский агент, хитроумный и безжалостный, но делиться своими догадками и обрывками наблюдений с человеком из «органов», который еще вчера «прессовал» его, он не собирался. Доверие нужно заслужить, а Черных пока вызывал лишь глухое раздражение и подозрительность.
– Понятия не имею, товарищ капитан, – ровно, стараясь придать голосу безразличные нотки, ответил Раскольников. – Я простой солдат, и вам мои предположения насчёт фотографий известны. Пока служил здесь, ни за кем не наблюдал, не до того было.
Черных впился в него своими светлыми, пронзительными глазами, пытаясь прочесть в них хоть что-то, уловить малейшую тень лжи или увертки. Но взгляд Родиона был спокоен и непроницаем, как гладь лесного озера. Он научился этому на передовой – скрывать свои мысли и чувства под маской полного безразличия. Там, если станешь поддаваться эмоциям, первая же пуля и осколок, – твои. К тому же прекрасно помнил, до чего они доводят. «Самые нежные и ласковые» слова сослуживца Сусанина часто вспоминались.
– Жаль, – с едва уловимой ноткой разочарования протянул особист, медленно поднимаясь со скрипнувшего стула. – А я на тебя рассчитывал, Раскольников. Думал, боец, герой, поможешь вычистить эту гниль. Ну что ж, выздоравливай.
Он бросил еще один короткий, цепкий взгляд на застывшую у окна Марусю, словно запоминая ее лицо, и вышел из палаты, оставив после себя гнетущее напряжение. От Раскольникова капитан Черных, не теряя ни секунды, направился прямиком в кабинет недавно назначенного на должность главного терапевта госпиталя (его начальнику, полковнику Романцову, по этому поводу специально позвонили из штаба группировки и настоятельно рекомендовали принять такое решение) майора медицинской службы Прокопчука.
Доктор, невзрачный, полноватый мужчина с вечно бегающими глазками и влажными, как у лягушки, ладонями, был известен в госпитале, насколько узнал Черных, не столько своими врачебными талантами, сколько патологической любовью к наградам и слабостью к женщинам. К тому же последнее время стали ходить слухи, что незадолго до гибели Кнурова Прокопчук с ним крепко сдружился, – их видели несколько раз. В случайные совпадения особист Черных никогда не верил, потому решил присмотреться к майору повнимательнее. Тем более повод был железный: это же он оказался целующимся с Марусей на фотографии, которую отдал ему Раскольников.
Черных вошел без стука, резким движением распахнув дверь, и застал Прокопчука врасплох. Майор сидел за письменным столом и, увлеченно сопя, пересчитывал пачку денег. Увидев на пороге особиста, он в ужасе побледнел, лицо его покрылось испариной, а руки судорожно сгребли купюры в ящик. Сердце заколотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. «Все, – пронеслась в голове паническая мысль, – это за мной. Узнали. Проклятый солдат, которому я сегодня утром справку подделал… Сдал, пёс смердящий!»
Дело в том, что буквально пару часов назад он провернул очередную аферу, инициатором которой был Кнуров, да так и не успел ее плодами воспользоваться. Один хитрый боец, не желавший возвращаться на передовую, щедро отблагодарил Рената Евграфовича за липовые документы о тяжелом ранении, которые гарантировали не только комиссование, но и крупную страховую выплату. Внушительная сумма – сто пятьдесят тысяч рублей – грела душу майора, но теперь, под ледяным взглядом капитана Особого отдела (о его работе в госпитале шептались по углам уже несколько дней), она превратилась в раскаленные угли.
– Здравия желаю, товарищ майор, – начал Черных, его голос был лишен всяких эмоций, что делало его еще более угрожающим. Он не сводил с Прокопчука пронзительного взгляда, который, казалось, проникал в самые потаенные уголки трусливой души Рената Евграфовича. – Разрешите? У меня к вам несколько вопросов.
– Здравия желаю, товарищ… э-э-э… – заикаясь, пролепетал Прокопчук, пытаясь унять предательскую дрожь в руках и ногах. Он чувствовал себя мышью, загнанной в угол безжалостным котом.
– Капитан Черных, – представился особист и медленно, словно хищник, подошел к столу и небрежно бросил на гладкую поверхность фотографию. На снимке был запечатлен майор Прокопчук, в укромном уголке госпитального двора целующий молоденькую повариху Марусю.
– Что вы можете сказать об этом? – жестко, отчеканивая каждое слово, спросил Черных.
Майор Прокопчук уставился на снимок, и его лицо исказилось от ужаса. Он совершенно забыл об этом мимолетном увлечении, об этой глупой попытке приударить за девушкой. Маруся ему нравилась, свежая, как майское утро, и он несколько раз пытался ее соблазнить, но девушка всегда давала ему вежливый, но твердый отпор. Этот поцелуй был вырван им почти силой, в порыве пьяной удали, и он был уверен, что их никто не видел.
– Э-это… это недоразумение… – бормотал Ренат Евграфович, чьи мысли путались от страха. Он был уверен, что особиста интересуют не его амурные похождения, а взятка. Фотография была лишь предлогом, крючком, чтобы начать разговор и загнать в угол. Это был классический прием психологического давления, когда допрос начинается с второстепенных вопросов, чтобы сбить с толку и заставить волноваться.
– Недоразумение? – усмехнулся Черных, и в этом было столько презрения, что Прокопчук съежился. – По-моему, все предельно ясно. Вы состоите в порочащей связи с невестой рядового Раскольникова. Не так ли?
– Н-нет! Что вы! Какая связь! – майор замахал руками так энергично, словно отгонял от себя невидимых мух. – Так, один раз попытался только поцеловать… По-дружески! Я не знал, что она его невеста… Клянусь, не знал!
– Не знали? – Черных чуть прищурился, и его глаза превратились в две ледяные щелочки. – Весь госпиталь знает, что она к нему каждый день ходит, что до отъезда Родиона на передовую именно вы ездили с ними в райцентр, чтобы стать свидетелем церемонии бракосочетания. И теперь говорите, что ничего не знаете. Странно. А может, это вы постарались сделать так, чтобы Раскольников отправился за ленточку, а вы бы получили возможность к его девушке клинья подбивать? Например, подговорили Родиона выстрелить в начфина Кнурова, наболтав парню с три короба про каких-то там несчастных котят?
Вопросы сыпались один за другим, как удары хлыста, и каждый из них казался Прокопчуку хитроумной ловушкой. Он отвечал сбивчиво, путался в словах, его лоб покрылся холодной, липкой испариной. Майор был настолько парализован страхом разоблачения своего финансового мошенничества, что совершенно не мог здраво мыслить и адекватно реагировать на вопросы особиста, не понимая, что тот ведет свою, совершенно другую игру.
Черных, не отрываясь, внимательно наблюдал за ним, словно энтомолог за пойманным в банку редким насекомым. Он видел, как побледнело и осунулось лицо майора, как капельки пота выступили на его высоком лбу, несмотря на прохладу в кабинете. Он заметил, как задрожали длинные пальцы, беспомощно лежавшие на столешнице. Этот панический, животный страх, эта полная растерянность в бегающих глазках были слишком сильной реакцией на простую фотографию с поцелуем.
Черных по своему богатому опыту знал, как выглядит страх разоблачения адюльтера или служебного порицания. Липкий и неприятный, но совсем не тот всепоглощающий ужас, который сейчас искажал лицо Прокопчука. Здесь было что-то еще. Что-то гораздо более серьезное и опасное, чего майор боялся несравнимо больше, чем обвинений в аморальном поведении и связи с медсестрой.
«Попался, голубчик, – с холодным удовлетворением подумал особист, ощущая знакомый азарт охотника, загнавшего зверя. – Угодил, как мышь в мышеловку». Он еще не знал всех деталей, не понимал, в чем именно замешан Прокопчук – в хищениях дефицитных медикаментов, в шпионаже или в чем-то похуже, – но отточенная годами интуиция особиста кричала, что этот перепуганный, рыхлый майор – то самое слабое звено в цепи, за которое нужно потянуть. Если на него как следует нажать, пригрозить не только карьерой, но и самой жизнью, можно будет распутать не один тугой клубок госпитальных тайн, которые до сих пор от него ускользали.
– Ладно, товарищ майор, – нарочито спокойным, почти будничным тоном сказал Черных, медленно, с наслаждением забирая со стола фотографию, которая стала его ключом. Он аккуратно спрятал снимок во внутренний карман кителя. – На сегодня, пожалуй, достаточно. Но мы с вами еще поговорим. Очень скоро. И я бы вам настоятельно советовал к тому времени освежить память и быть предельно откровенным. От этого будет зависеть очень многое.
Он развернулся и, не оглядываясь и не прощаясь, вышел, оставив Прокопчука одного в оглушающей тишине кабинета. Майор медицинской службы обессиленно откинулся на спинку стула, который жалобно скрипнул. Ледяной пот стекал по вискам, руки мелко и противно тряслись, во рту было сухо, как в пустыне. Ренат Евграфович понял, что это конец. Он попал под пристальное, немигающее внимание Особого отдела, и теперь от него не отстанут. Фотография была лишь предлогом, зацепкой. Теперь начнут копать и очень скоро доберутся до всего остального. И теперь его жизнь, карьера и благополучие висели не просто на волоске – они раскачивались на паутинке над бездной.
Пачки денег в ящике стола жгли душу невидимым огнем. Сначала Прокопчук собирался там их и оставить, – здесь же никто не ворует, – но теперь это место показалось ему самым ненадежным в мире. Мысли лихорадочно метались в голове, одна страшнее другой. Что делать? Куда перепрятать? Уничтожить? Нет, на это он пойти не мог. Эти деньги были его пропуском в новую, безбедную жизнь после возвращения в мирную жизнь, его подушкой безопасности от всех невзгод.
Идея пришла внезапно, как озарение. Вспомнился старый, заброшенный сарай на задах госпитальной территории, где свален был всякий хлам и списанное имущество. Там, среди проржавевших коек, рваных матрасов и деревянных коробок, он как-то видел небольшой, но крепкий металлический ящик для ЗИП – запасных инструментов и принадлежностей. Окрашенный в защитный зеленый цвет, с надежными замками-защелками, он идеально подходил на роль сейфа.
Весь остаток дня Прокопчук провел как в тумане, машинально отдавая распоряжения и подписывая бумаги, но все его мысли были там, в темном сарае. Он дождался глубокой ночи, когда госпиталь, измученный дневными страданиями, наконец, погрузился в тревожный сон. Стараясь ступать бесшумно, прокрался к сараю. Внутри пахло пылью, тленом и мышами. При свете тусклого карманного фонарика Ренат Евграфович быстро отыскал заветный ящик. Он оказался тяжелее, чем выглядел, но майор, подстегиваемый страхом, выволок его наружу.
Вернувшись в свою комнату, он переложил пачки купюр в холодное металлическое нутро ящика, обернув их промасленной бумагой. Теперь оставалось самое сложное – найти надежное место для тайника. Он решил прикопать ящик в самом дальнем и заброшенном углу госпитальной территории, за небольшой рощей, где почти никто не ходил.
С маленькой саперной лопаткой в одной руке и тяжелым ящиком в другой Прокопчук двинулся в темноту. Ночь была безлунной и тревожной. Каждый треск сухой ветки под ногой заставлял его вздрагивать и оглядываться. Он не знал, что в эту самую минуту за ним внимательно, в прибор ночного видения наблюдает капитан Черных.
Он теперь не сомневался, что Прокопчук – и есть тот самый неуловимый фотограф-шпион. Ночная вылазка с ящиком и лопатой идеально вписывалась в эту версию. Особист решил, что майор идет прятать или забирать из тайника фотооборудование, которое они со следователем Боровиковым пока так и не нашли. Черных не стал задерживать майора с поличным. Игра становилась интереснее.
Теперь капитан был уверен: перепуганный майор, словно ниточка, приведет его ко всему шпионскому клубку. Только не нужно порочь горячку. Он установит за Прокопчуком круглосуточное наблюдение, отслеживая каждый его шаг, каждое действие, уверенный, что ключ к разгадке уже у него в руках.