Она потеряла его всего на три минуты.
Три минуты, которые растянулись в вечность из спрессованного ужаса, крика, застрявшего в горле, и бешеного стука сердца в висках. Одна секунда — он дергал ее за подол куртки, требуя сок. Следующая — Анна отвлеклась на полку с безглютеновой мукой, потому что его атопический дерматит обострялся на все подряд. Обернулась — возле ног никого. Только серый кафельный пол торгового центра и чьи-то чужие ноги.
— Матвей?
Ее голос был тише, чем хотелось. Горло сжало.
— Матвей!
Уже громче. Панически. Голову наполняла густая, липкая вата. Она метнулась между стеллажами, не видя ценников, лиц, тележек. Только пустоту. Ее сына нет. Он исчез. Растворился в жужжащем свете и музыке из динамиков.
— Сына нет! — ее голос, сорванный, чужой, ударил в потолок. — Матвей! Четыре года! Синяя куртка!
К ней уже бежали люди в форме охраны. Их лица были серьезными, маскировали тысячу таких же случаев. Но для нее это был первый. И единственный. Ей казалось, все смотрят на нее с укором. Ненадежная. Растеряха. Бракованная мать.
К поискам подключились все: охрана, продавцы, случайные покупатели. Имя Матвея кричали по громкой связи. Анна стояла посреди зала, вся сжавшись в один сплошной болезненный комок. Руки тряслись. Внутри все превратилось в ледяную пустыню. Она потеряла свое солнце. Свой смысл. Все.
И вот — он.
Его ведут за руку. Из-за угла, из отдела с игрушками. Высокая, подтянутая женщина в идеальном пальто цвета беж. Его бабушка. Лариса Степановна. Она держит Матвея за руку, а в его другой руке — новый, огромный желтый экскаватор.
— Вот твой сын, — голос свекрови звенит, как лед в стакане, и несется под своды потолка. На благостной, сладкой ноте всеобщего облегчения. — Нашелся, шалунишка! Испугал мамочку!
Анна бросилась к нему, схватила на руки, прижала так сильно, что он захныкал. Она вдыхала его запах — смесь детского шампуня и нового пластика. Живой. Целый. С ней.
— Где ты был?! — прошептала она ему в волосы. — Я так испугалась…
— Баба Лара сказала, сделаем сюрприз маме, — беспечно и немного гордо выдавил Матвей, утыкаясь носом в ее шею.
Анна подняла глаза на свекровь. Та стояла с тем же благостным, умиротворенным выражением лица спасительницы. Но в ее глазах, холодных и насмешливых, читалось совсем другое. Она подошла ближе, поправила дорогой шарф.
— Береги его, Анечка. А то ведь потеряешь. Как и все остальное в своей жизни, — произнесла она тихо, ласково, так, что только Анна услышала этот удар ниже пояса.
Охрана, видя, что инцидент исчерпан, разошлась. Люди потянулись по своим делам. Представление окончено.
Анна, не выпуская сына из объятий, потащилась к выходу. Ноги были ватными. За спиной мерно стучали каблуки Ларисы Степановны.
Уже на улице, у ее сверкающей иномарки, та остановилась. Открыла роскошную сумку, доставая ключи.
— Сама-то как? Доберешься? — поинтересовалась она с деланной заботой.
— Да, — глухо ответила Анна, усаживая Матвея в автокресло своей старенькой машины.
Свекровь вздохнула. Подошла вплотную. И тут ее голос изменился. Из сладкого и заботливого он стал тихим, острым и ядовитым. Таким, каким и был на самом деле.
— Понимаешь… Сашенька мой — мужчина первосортный. А ты… — ее взгляд скользнул по Анне, по ее потрепанной куртке, по машине, по сыну в салоне. — Ты с ним не справилась. Отпустила. И теперь что? Одна. С ребенком на руках. Это… брак. Дефект. Понимаешь?
Анна замерла, сжимая ручку двери.
— Ты теперь — бракованный товар, милая. И твой сын — с тобой. Никому не нужный комплект. Запомни это.
Она повернулась и пошла к своей машине, оставляя за собой шлейф дорогих духов и выжженную землю.
Анна стояла и не могла пошевелиться. Слова свекрови впивались в нее, как раскаленные иглы. Бракованный товар. Ее сын. Ее Матвей.
Она обернулась, посмотрела на него. Он увлеченно крутил в руках новый экскаватор, что-то бормоча себе под нос. Никому не нужный комплект.
И тут что-то внутри нее щелкнуло, треснуло. Не от боли — нет. От ярости. Тихой, спокойной, абсолютно ледяной.
Она села в машину, завела двигатель. Руки перестали дрожать. Впервые за эти три минуты, за эти три года. Она посмотрела на свое отражение, на своего сына.
— Пристегнись, солнышко. Поехали домой.
Ее голос прозвучал странно спокойно. Твердо.
Они поехали. А в голове у Анны, снова и снова, стучало одно и то же слово. Нет.
***
Машина катила по вечернему городу, залитому неоном и дождем. Анна сжимала руль так, будто это был спасательный круг. Сзади, в своем кресле, Матвей увлеченно гудел, изображая работу двигателя экскаватора. Он уже забыл. Дети — они такие, живут в моменте. А вот у взрослых моменты нанизываются на крепкую нить, как бусы. И эти бусы иногда душат.
Она не поехала домой. Она заехала в парк, на пустующую дождливую стоянку, заглушила двигатель и просто сидела, слушая, как стучит по крыше дождь. Слова свекрови звучали в голове, накладываясь на этот стук. Бракованный товар. Никому не нужный комплект.
Она достала телефон. Пальцы сами потянулись к номеру Саши. Старое движение отчаяния — позвать того, кто когда-то был главной опорой. Но она остановилась. Что она скажет? «Твоя мама опять меня обидела»? Он всегда отвечал одно: «Она просто беспокоится. Не принимай близко к сердцу». Он уходил в себя, в свои дела, оставляя ее один на один с этим «беспокойством».
И тогда она сделала то, чего никогда не делала. Она не стала звонить. Она набрала сообщение. Сухое. Без эмоций. Без слезливых смайликов и многоточий. Просто констатация факта, как отчет о происшествии.
«Сегодня в ТЦ твоя мать намеренно отвела Матвея в другой отдел и спрятала его, пока я в панике организовывала его поиски с охраной. После того как его „нашли“, ее слова мне были: „Ты — бракованный товар. И твой сын — с тобой. Никому не нужный комплект“. Просто чтобы ты знал, в какой атмосфере растет твой ребенок.»
Она перечитала. Палец замер над кнопкой «Отправить». Это был прыжок в неизвестность. Он мог проигнорировать. Он мог встать на сторону матери, как всегда. Он мог ответить что-то ядовитое. Но чувство, которое родилось в машине после ее слов — эта холодная, стальная ярость — было сильнее страха. Она нажала «Отправить».
Ответ пришел не через час, не через два. Телефон завибрировал почти сразу, заставив ее вздрогнуть.
Не сообщение. Звонок. Саша.
Сердце ушло в пятки. Она взяла трубку.
— Алло? — ее голос прозвучал хрипло.
— Где ты? — его голос был другим. Не уставшим, не отстраненным. Плотным. Сжатым.
— В парке, на стоянке у озера.
— Никуда не уезжай. Я через пятнадцать минут.
Он положил трубку.
Она сидела и смотрела, как дождь рисует потоки на стекле. Что это было? Злость? Сейчас он приедет, и начнется скандал. «Как ты могла такое про маму сказать!?» Она мысленно готовила аргументы, сжималась в комок.
Ровно через пятнадцать минут к ее машине пристроилась его. Он вышел, не надев капюшон. Дождь тут же засеребрил его волосы. Он подошел, открыл дверь пассажира и сел в машину. В салоне запахло мокрым асфальтом и его одеколоном, который она уже забыла, но теперь узнала.
Он не смотрел на нее. Смотрел вперед, на размытое дождем лобовое стекло.
— Расскажи. Все. С самого начала, — сказал он тихо.
И она рассказала. Без истерики. По делу. Как отвлеклась на муку. Как обернулась — его нет. Как кричала. Как ее охватила животная паника. Как его вывела Лариса Степановна с игрушкой. И ее слова. Слово в слово.
Он слушал. Молча. Сжав кулаки. Он не перебивал.
Когда она закончила, в салоне повисла тишина, нарушаемая только дождем и дыханием спящего на заднем сиденье Матвея.
— Она… — Саша начал и замолчал, будто подбирая слова. — Она всегда так. Это ее методы.
Анна сжалась. Ну вот. Начинается. Оправдания.
— Она так и со мной, — неожиданно выдавил он. — Всю жизнь.
Анна повернулась к нему, не веря своим ушам.
— Когда я уходил от тебя… — он проглотил комок. — Она месяц рассказывала мне, какой я неудачник. Что я тебя не достоин. Что я все равно не справлюсь. Что я разрушу все, к чему прикоснусь. Что я… бракованный. И что единственный шанс для тебя быть счастливой — это если я исчезну из твоей жизни.
Анна открыла рот, но не могла издать ни звука. Она ждала чего угодно, но только не этого.
— Я не ушел от тебя, Ань. Я… сдался. Мне было проще убежать, чем всю жизнь доказывать ей, что я чего-то стою. Рядом с тобой я чувствовал себя сильным. А она это видела и… уничтожала. Я испугался. Прости.
Он сказал это. Не оправдываясь. Констатируя. Признавая свою слабость. И в этом признании было больше мужества, чем во всех его прошлых попытках казаться сильным.
— Зачем ей это? — прошептала Анна. — За что она нас так ненавидит?
— Не нас, — он наконец повернулся к ней. Его глаза были мокрыми не от дождя. — Она ненавидит все, что не может у нас отнять, контролировать, во что нельзя воткнуть булавку и приколоть к стенду, как бабочку. Любовь. Нашу любовь. Ее внука. Она не может это переварить. И потому объявляет браком.
Он посмотрел на спящего Матвея.
— Он не брак. И ты — нет. Это она… сломалась. Где-то, очень давно.
Потом он выдохнул. И сказал то, чего она не слышала от него никогда:
— Что мы будем делать? Я сделаю все, что скажешь.
Они просидели еще полчаса в машине, говоря тихо, пока дождь стихал. Два взрослых человека, наконец-то проломившие стену недомолвок и боли. Не чтобы сойтись обратно. Нет. Чтобы наконец-то стать родителями своего сына. По-настоящему.
Он уехал, и Анна повезла Матвея домой. На душе было странно спокойно. Пустота после бури. И больше не было страха.
Она знала — завтра он пойдет говорить с матерью. И впервые в жизни — это будет не ее война. Это будет его.
***
Она приехала на следующий день, как всегда, без звонка.
Анна увидела ее из окна — ту же сверкающую иномарку, то же идеальное пальто, ту же гордую манеру держать голову. Лариса Степановна вышла из машины, поправила перчатки и направилась к подъезду, как полководец на поле боя, которое считал уже давно своим.
Сердце Анны не дрогнуло. Не забилось чаще. Та холодная сталь, что родилась в ней в машине у ТЦ, лишь закалилась за ночь. Она взглянула на Матвея, увлеченного постройкой башни из кубиков. «Все хорошо, солнышко», — тихо сказала она и пошла открывать дверь.
Не дожидаясь звонка. Она распахнула дверь в тот самый момент, когда свекровь подняла руку, чтобы нажать на кнопку. Та замерла на полушаге, ее уверенность на миг дрогнула от неожиданности.
— Анечка, я мимо проезжала, — начала она свой заученный монолог, пытаясь заглянуть в квартиру за спиной Анны. — Решила зайти, проведать внука. У меня для него…
— Подожди секунду, — мягко, но не допуская возражений, прервала ее Анна.
Она повернулась, прошла в комнату и вернулась с тем самым ярко-желтым экскаватором. Той самой игрушкой — символом ее унижения, «подарком», купленным за предательство.
— На, — Анна протянула игрушку свекрови. — Забери. Он нам не нужен.
Лариса Степановна отшатнулась, будто ей протянули не пластиковую машинку, а гремучую змею. Ее лицо исказилось в гримасе брезгливого недоумения.
— Это что за шутки такие? — ее голос вновь зазвенел ядовитыми нотками. — Я купила внуку…
— Это не шутки, — голос Анны был ровным, абсолютно спокойным, без единой эмоциональной трещинки. Он звучал как гладкая поверхность льда. — Ты пыталась купить его любовь. Пыталась купить мое унижение. Пыталась купить лояльность своего сына. Но понимаешь…
Анна сделала крошечную паузу, глядя ей прямо в глаза. Не с вызовом. С… сожалением.
— Есть вещи, которые не купить. И которые не продать. Нас — в частности.
Она произнесла это так просто, так буднично, словно сообщала прогноз погоды. В этом и была вся сила. Не было ненависти. Не было гнева. Была лишь констатация факта, от которой у Ларисы Степановны перехватило дыхание. Вся ее жизнь была построена на сделках, манипуляциях, покупке и продаже влияния, чувств, людей. И вот перед ней стояла женщина, которая заявила, что она — вне рынка. Бесценна. И потому — недосягаема.
— Мы с тобой больше не знакомы, — тихо добавила Анна.
И мягко закрыла дверь. Не захлопнула ее со звоном, а закрыла. Тихо, с едва слышным щелчком замка. Как закрывают очень толстую, очень тяжелую книгу, которую дочитали до конца и больше никогда не откроют.
Секунду, другую, за дверью царила абсолютная тишина. Потом раздался сдавленный, хриплый звук — не то возглас, не то проклятие, которое не смогло пробиться сквозь массив дерева. Потом — отчаянный, беспомощный стук каблуков по бетону лестничной площадки. И звук уезжающей машины, резина с визгом цепляющаяся за асфальт.
Анна облокотилась о дверь и закрыла глаза. Она прислушалась к себе. Искала привычную дрожь в коленях, комок в горле, жгучую обиду. Ничего. Внутри была лишь глубокая, вселенская тишина. Тишина после долгой бури.
Она оттолкнулась от двери и вернулась в гостиную. Матвей поднял на нее глаза.
— Кто это был, мама?
— Так, никто, — улыбнулась ему Анна. — Прохожий. Спросил, не потеряли ли мы тут чего. Но мы же ничего не теряем. Правда?
Он серьезно покачал головой и снова углубился в свои кубики. В свой целый, совершенный мир.
Анна подошла к окну. Улица была пуста. Ни следов, ни воспоминаний. Она посмотрела на свое отражение в стекле. На женщину со спокойными глазами.
Она не выиграла войну. Она просто вышла с поля боя, которое больше не имело к ней никакого отношения. И в этом — была ее абсолютная, безоговорочная победа.
Она была свободна.