Воздух в квартире был густой, как кисель. Пахло старыми книгами, вареной картошкой и лекарствами — этот запах въелся в стены, в шторы, в потрескавшийся паркет. Он был частью дома. Частью жизни. Частью памяти.
Лариса стояла посреди гостиной, уперев руки в бока, будто врастала в пол, будто годами высасывала из этой квартиры все соки и теперь сама стала ее неотъемлемой частью — каменной, непоколебимой.
— Так что никаких долей, Коля! — голос у нее был резкий, сдавленный, будто туго перетянутый веревкой. — Мама до последнего дня ждала, что ты очухаешься. Ждала. А ты? Ты даже на похороны не пришел. Пьяным в стельку упал где-то.
Ее брат Николай сидел на краю облезлого дивана, сгорбившись, в мятом пиджаке. Он не смотрел на сестру, а лишь на свои потрепанные ботинки. Руки его беспомощно лежали на коленях.
— Ларис... я же не... — он мотнул головой, пытаясь собраться с мыслями. — Мне же надо где-то жить. Съемную снимать? Да где я, на свою-то зарплату...
— А я где жила, когда мама болела? А? — она сделала шаг к нему, и тень от ее фигуры накрыла его целиком. — Я здесь, на этом самом диване, пять лет ночевала! Пять лет! Чтобы за ней ухаживать. Чтобы квартиру не продать за долги. А ты приходил только денег занять. На бухло. Так что не говори мне про «надо»!
Она отвернулась, резко взмахнув рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. От него. От его вечного нытья.
В дверном проеме кухни, прислонившись к косяку, стояла Анна. Дочь Ларисы. Приехала из Питера на неделю — помочь, разобраться, быть может, помирить. Смотрела на них и чувствовала себя лишней. Чужим зрителем в театре абсурда.
— Мам, дядя Коля... Может, все-таки как-то... — начала она тихо.
— Молчи, Анна! — Лариса обернулась к ней, и в ее глазах вспыхнул настоящий, неподдельный огонь. — Ты ничего не понимаешь. Ты тут два дня. А я тут всю жизнь. Всю жизнь за них горой стояла. За маму. За него, пропащего. Так знай, Коля. Шиш тебе вместо денег! Ни ты, ни твой брат ни копейки отсюда не получите! Я все на себя переписала. Законно. Все.
Она выдохнула. Сказала. Выпустила наружу ту ярость, что копилась годами. Николай съежился еще больше, будто от физического удара.
И в эту самую секунду, когда тяжелое молчание повисло между ними, как гильотина, раздался робкий, но настойчивый звонок в дверь.
Все трое вздрогнули, словно пойманные на чем-то.
— Кто это? — прошипела Лариса, скорее самой себе.
— Может, соседи? Шумели ведь... — пробормотал Николай, ухватившись за этот звонок как за спасительную соломинку, чтобы отсрочить разговор.
— В шесть вечера? Соседи? — фыркнула Лариса, но пошла открывать.
Она распахнула дверь резко, будто собиралась прогнать незваного гостя одним своим видом. Но на пороге стоял не сосед.
На пороге стоял Виктор Леонидович.
Старый нотариус. Друг их давно умершего отца. Человек, которого Лариса знала с детства. Он был в том же самом, вечном пальто, с тем же самым потрепанным портфелем. Лицо его было серьезным, даже скорбным.
— Лариса Дмитриевна... — он кивнул ей. — Простите, что без предупреждения. Можно войти? Дело неотложное.
— Виктор Леонидович? — растерялась она. Голос ее снова стал обычным, житейским. — Конечно, проходите. Извините, у нас тут... семейное.
Нотариус вошел в прихожую, снял пальто, аккуратно повесил. Его внимательный взгляд скользнул по Анне, задержался на сгорбленной фигуре Николая на диване.
— Здравствуйте, Николай, — ровно ответил Виктор Леонидович. — Я, собственно, ко всем вам.
Лариса нахмурилась. Она уже представила, как торжественно достанет из папки завещание, как все встанет на свои места. Ее право. Ее победа. Ее квартира.
— Садитесь, пожалуйста, — она указала на кресло. — Вы по поводу маминых документов? Я все уже собрала.
— Не совсем, — нотариус устроился в кресле, положил портфель на колени. Он двигался медленно, точно, будто давая себе время на паузы. — Дело не только в завещании вашей матери, Лариса Дмитриевна. Есть некоторые нюансы. Более ранние.
В квартире снова стало тихо. Только часы на стене громко отсчитывали секунды. ТИК-ТАК. ТИК-ТАК. Словно отсчет до чего-то неминуемого.
Виктор Леонидович расстегнул портфель. Достал не свежий, напечатанный лист, а папку. Старую, затертую на сгибах, цвета выцветшего хаки.
— Ваш отец, Дмитрий Петрович, был мне не только клиентом, но и другом, — начал он, глядя куда-то поверх их голов, в прошлое. — Поэтому я не мог не приехать лично. Речь идет о долге.
Лариса замерла.
— Каком долге? — ее голос снова стал тонким и острым.
— Отец ваш, Дмитрий Петрович, в трудную минуту брал крупную сумму денег. Очень крупную. Это было... — он взглянул на Николая, — это было когда Коле поставили тот диагноз. И нужно было везти его в московскую клинику. На операцию.
Николай медленно поднял голову. Его глаза были пустыми.
— Деньги давал его давний партнер, Геннадий Ильич Светлов. Под честное слово. И... под залог. — Виктор Леонидович сделал паузу, вглядываясь в лица. — Залогом была эта квартира.
Тишина стала абсолютной. Густой. Давящей.
— Что? — это было даже не слово, а выдох. Хриплый, сорванный выдох Ларисы.
— Долг так и не был возвращен, — нотариус говорил тихо, но каждое слово падало, как камень. — Геннадий Ильич не подавал в суд, зная о ваших трудностях. Он был человеком слова. Но долг остался долгом. А залог... залогом.
— Это невозможно! — Лариса вскочила. — Папа никогда ничего не говорил! Мама не знала!
— Знал только я. И Геннадий Ильич. Ваш отец очень переживал. Собирался отдать, как только появится возможность. Не сложилось.
Лариса смотрела на него, не понимая. Весь ее мир, вся ее правда, вся ее жертвенность — все это вдруг закачалось и поползло вниз, как песок сквозь пальцы.
— Но... Геннадий Ильич... он же умер? Давно? — выдохнула она, цепляясь за призрачную надежду.
Виктор Леонидович медленно кивнул.
— Он умер. Год назад. Но у него осталась дочь. Единственная наследница. Она сейчас в России. Приехала как раз по этому вопросу.
Он снова заглянул в папку, достал оттуда сложенный лист — старую, пожелтевшую расписку, с подписью отца. Подлинность не вызывала сомнений.
— Она ждет внизу. В машине. Я сказал, что сначала должен поговорить с вами.
Лариса не слушала больше. Она обернулась и посмотрела на квартиру. На эти обои, которые она клеила с мамой. На эту люстру, которую чинил папа. На этот диван, где она ночевала все эти годы. Боролась. Выстаивала.
Не за наследство.
Не за свою долю.
А за долги.
Ее «победа» оказалась прахом. Ее право — иллюзией.
Она медленно, очень медленно повернулась к брату. Коля все так же сидел, уставившись в пол, не в силах осознать и эту новую беду.
И Лариса вдруг поняла, что ее знаменитая фраза, выстраданная и ядовитая, обернулась против нее самой.
Шиш вам вместо денег.
Шиш ей. От жизни. От судьбы. От прошлого, которое загнало их всех в этой проклятой, пропахшей лекарствами квартире.
***
Тишину разорвал хриплый, неправдоподобный звук. Смех. Это смеялся Николай. Он поднял голову, и на его лице было что-то дикое — горькое, торжествующее и безумное одновременно.
— Ага... Вот как... — он качнулся вперед, упираясь руками в колени. — Значит, не я один пропащий? Папаша-то наш... ага... Квартиру заложил. Света белого не увидим. Правильно, Лариса? Шиш нам? Тебе шиш!
Лариса не ответила. Она просто стояла, отвернувшись к окну, спиной ко всем. Ее плечи были неестественно прямыми, напряженными, словно зажатыми в тиски. Она смотрела в темнеющее стекло, но видела не отражение комнаты, а пустоту.
— Лариса Дмитриевна, — мягко, но настойчиво произнес Виктор Леонидович. — Вам нужно принять решение. Марина Геннадьевна ждет. Мы можем все обсудить цивилизованно... Или она будет вынуждена действовать через суд. Это не отнимет у нее права, только время. И ваши нервы.
— Какое еще решение? — обернулась Лариса. Глаза ее были сухими и очень яркими. Голос — ровным, почти бесстрастным, и от этого еще более страшным. — Решение одно. Я не отдам эту квартиру. Ни ей, ни вам, никому. Я за нее жизнь отдала. Буквально. Выколите мне глаза, но отсюда я не уйду.
— Мам... — тихо сказала Анна. Она впервые видела мать такой — не яростной, не кричащей, а абсолютно отчаянной. Это было пугающе. — Мам, давай просто поговорим с этой женщиной. Послушаем, что она скажет.
— Говорить не о чем! — Лариса ударила ладонью по подоконнику. Резко, громко. Все вздрогнули. — Они что, думали, мы тут с миллионами под матрасом сидим? Все ушло на лекарства! На врачей! На него! — она бросила взгляд в сторону Коли. — Он жив только потому, что папа заложил эту квартиру! А теперь приехала какая-то... наследница... требовать свое? Пусть подает в суд! Я ей там всю биографию расскажу. Со слезами, со всеми подробностями. Посмотрим, чью сторону суд примет.
Виктор Леонидович тяжело вздохнул.
— Суд, Лариса Дмитриевна, будет на стороне закона. А по закону есть расписка, заверенная мною. Есть долг. Есть залог. Ваши... обстоятельства... могут вызвать симпатию, но не отменят юридических фактов. Выиграете вы время. Год. Два. А потом судебные приставы все равно выставят квартиру на торги. И вы получите не рыночную стоимость, а остаток после вычета долга и судебных издержек. Который будет... — он развел руками, — очень невелик.
— Пусть, — прошептала Лариса. — Пусть будет невелик. Лишь бы не ей.
— Да вы с ума сошли! — не выдержал Николай. Он поднялся с дивана, пошатываясь. — Два года ждать? А где я жить буду? А ты? Ты на что жить будешь? Ты же с работы уволилась, чтобы за мамой ухаживать! У тебя копейки скоплены! Мы все на улице окажемся! Из-за твоего упрямства!
— Из-за моего? — она медленно повернулась к нему. — Это из-за тебя, Коля! Из-за твоей болезни! Из-за того, что тебя надо было спасать! Папа из-за тебя все заложил! А теперь ты мне будешь указывать?
— Я не просил меня спасать! — закричал он вдруг, и голос его сорвался в старую, мальчишескую обиду. — Я не просил! Может, лучше бы я тогда... Может, всем было бы легче!
Он замолчал, тяжело дыша. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как камни. Невыносимые.
Анна не выдержала. Она шагнула к Виктору Леонидовичу.
— Вызовите ее. Эту... Марину Геннадьевну. Пожалуйста. Мы должны это обсудить. Все. Вместе.
Нотариус кивнул, достал телефон и вышел в коридор, тихо пробормотав пару фраз.
Минуту длилась мертвая тишина. Лариса не смотрела ни на кого. Коля снова уставился в пол. Анна чувствовала, как комок подкатывает к горлу. Ей хотелось плакать. Или кричать. Кричать на всех.
В дверь постучали. Тихо, но уверенно.
Первой двинулась Анна. Она открыла.
В проеме стояла женщина. Лет пятидесяти, строгая, в хорошем, дорогом, но неброском пальто. В руках — кожаный портфель. Лицо — усталое, без косметики. В ее глазах не было ни злорадства, ни жадности. Была усталая решимость.
— Марина Геннадьевна Светлова, — представилась она тихо, кивнув Анне. — Простите за беспокойство.
Она вошла, окинула взглядом комнату, задержалась на лице Ларисы — застывшем, каменном. На Николае — потерянном. На Анне — растерянной.
Виктор Леонидович закрыл за ней дверь.
— Это Лариса Дмитриевна и Николай Дмитриевич. Дети Дмитрия Петровича. И их дочь, Анна.
Марина Геннадьевна кивнула.
— Я понимаю, что мой визит — большая неожиданность и потрясение для вас. Поверьте, для меня это тоже... не самое приятное дело.
— Тогда зачем вы здесь? — сорвалось у Ларисы. Голос ее дребезжал. — Приехали поживиться? Посмотреть, как мы в гробу лежим? Полюбоваться?
Марина Геннадьевна не смутилась. Она приняла этот удар, не моргнув.
— Я здесь, чтобы урегулировать вопрос с долгом моего отца. Я не хочу судов. Не хочу лишних скандалов. Я предлагаю вам варианты.
— Какие варианты? — с вызовом спросила Лариса. — Или деньги, или квартиру? Благодарю, великодушно.
— Первый вариант, — женщина говорила четко, по-деловому, но без похабности. — Вы находите средства и гасите долг. С учетом индексации и той процентной ставки, что была оговорена. Сумма, на сегодняшний день, составляет...
Она назвала цифру.
Николай свистнул и сел на диван, как подкошенный. Лариса побледнела. Даже Анна поняла — это абсолютно неподъемные, абсурдные деньги.
— Второй вариант, — продолжила Марина, — мы вместе выставляем квартиру на рынок. Вырученные средства идут на покрытие долга. Остаток — делится между вами, как наследниками.
— А если остатка не будет? — хрипло спросила Лариса.
— Тогда его не будет, — холодно ответила Марина. — Закон есть закон.
— Третий вариант, — она сделала небольшую паузу, — вы уступаете мне права на эту квартиру в счет долга. В полном объеме. Я оформляю ее в собственность. А вам... я выплачиваю ту сумму, что останется после вычета долга. Если останется.
Лариса задышала чаще. Она смотрела на эту женщину, на ее спокойное, непроницаемое лицо, и ненавидела ее. Ненавидела ее благополучие, ее пальто, ее деловой тон. Ненавидела за то, что та пришла отнимать последнее.
— Я никуда не уйду, — повторила Лариса, но в ее голосе уже не было прежней силы. Была лишь упрямая, отчаянная слабость. — Это моя квартира.
Марина Геннадьевна вдруг устало провела рукой по лицу. И в этом жесте было столько внезапной, неподдельной усталости, что Анна вздрогнула.
— Вы думаете, мне нужна ваша квартира? — тихо спросила она. — Мне нужны деньги. Срочно. У моего сына... — она запнулась, поправила воротник пальто. — У моего сына тяжелая ситуация. Ему нужна помощь. Дорогая. И у меня нет другого выхода. Простите.
Она сказала это без пафоса, без попытки разжалобить. Констатация факта. И от этого это прозвучало страшнее любой просьбы о жалости.
В комнате снова воцарилась тишина. Теперь в ней было нечто новое. Не просто шок и ненависть. А общая, на всех, беда.
***
Слова Марины повисли в воздухе, тяжелые и влажные, как будто кто-то выплеснул ведро ледяной воды посреди комнаты. «У моего сына тяжелая ситуация. Ему нужна помощь. Дорогая».
Лариса смотрела на нее, и каменная маска на ее лице дала первую трещину. Она видела не врага. Она видела отражение. Себя самой — десять лет назад, пять лет назад, месяц назад. Женщину, прижатую к стене обстоятельствами, готовую на все.
Николай молча уставился в пол, его бунт окончательно потух, сменившись стыдливым оцепенением. Он был тем самым камнем, что когда-то, брошенный в воду, разошелся кругами по всей их жизни. Кругами, которые теперь настигли их здесь, в этой прокуренной, пропахшей безнадежностью комнате.
Первой заговорила Анна. Она сделала шаг к Марине, не как к захватчице, а как к раненому зверю.
— Что с вашим сыном? — спросила она тихо, без вызова, без ненависти. Просто.
Марина Геннадьевна вздрогнула, будто от прикосновения. Она ждала агрессии, возмущения, истерики. Но не этого — простого, человеческого участия. Она медленно подняла на Анну глаза, и в них, наконец, проступила не деловая хватка, а бездонная, изматывающая усталость.
— Опухоль, — выдохнула она, и слово это прозвучало как приговор. — Редкая. Лечение — только за границей. Клиника в Германии согласна взять. Но нужна предоплата. Вся. И сразу. У меня... нет других активов. Только этот долг.
Она говорила ровно, но по ее лицу видно было, что каждое слово дается ей огромным усилием. Признаться в этом посторонним людям — было последним унижением.
Лариса слушала. И стены ее крепости, которые она годами возводила вокруг себя и этой квартиры, рушились с тихим шелестом. Она смотрела на эту женщину в дорогом пальто и видела не богачку, а такую же, как она, загнанную в угол женщину, которая бьется за своего ребенка. Как она билась за мать. Как ее отец бился за Кольку.
Она медленно, будто против своей воли, перевела взгляд на брата. Он все так же сидел, сгорбившись, маленький и жалкий. И в нем не было ни зла, ни подлости. Была просто сломанная жизнь.
И она поняла. Поняла, что если сейчас не разорвет эту цепь — долгов, обид, взаимных претензий — она захлестнет всех. И Анну. И ее будущих детей. Это проклятие будет передаваться по наследству.
Лариса молча повернулась и тяжелой походкой направилась к старому, затертому секретеру — тому самому, за которым работал ее отец. Она открыла его не спеша, с каким-то почти ритуальным спокойствием. Постояла секунду, глядя вглубь, словно прощаясь.
Потом достала оттуда небольшую деревянную шкатулку. Неброскую, с потертой бархатной обивкой.
Она вернулась к центру комнаты, ко всем им, и поставила шкатулку на стол с глухим стуком. Открыла крышку.
Внутри, на темном бархате, лежало несколько вещей. Тех, что остаются у человека на самый черный день. Тех, что не продают, даже когда есть нечего. Золотые сережки ее бабушки. Мамин скромный бриллиантовый «значок». Несколько царских монет в стеклышках — папина гордость. Все. Все, что осталось от трех поколений. Вещественное доказательство их небогатой, но честной жизни.
— Берите, — тихо сказала Лариса, подталкивая шкатулку к Марине. Голос ее был глухой, без интонаций. — Это... не на весь ваш долг. Я понимаю. Но на первое время. На начало лечения... должно хватить.
Она сделала глубокий вдох, впервые за этот вечер глядя Марине прямо в глаза.
— Квартиру не трогайте. Это наш последний дом. Здесь... вся наша жизнь.
Марина смотрела то на шкатулку, то на лицо Ларисы, и ее собственное, строгое лицо вдруг смягчилось, поплыло. По щеке скатилась слеза, оставив блестящий след. Она не смахнула ее.
— Я не могу... — начала она.
— Можете, — перебила ее Лариса. Твердо. — Вы должны. Ради сына. Как я... как мой отец... должны были.
Она закрыла крышку шкатулки с тихим щелчком. Закрыла тему.
Марина несколько секунд молча смотрела на этот простой деревянный ящичек, в котором поместилось чье-то прошлое, чтобы, возможно, подарить будущее ее ребенку. Потом медленно кивнула. Кивнула не как победительница, а как соучастница. Соучастница общей беды и, возможно, начала ее конца.
— Хорошо, — прошептала она. — Я... я подпишу бумагу об отказе от претензий на квартиру. Остальное... — она махнула рукой, — забудем. Отец бы одобрил.
Она взяла шкатулку, бережно, почти благоговейно прижала ее к себе и, не глядя больше ни на кого, вышла в коридор. За ней, кивнув на прощание Ларисе, молча вышел Виктор Леонидович.
Дверь закрылась.
В квартире снова остались они трое. Тишина была уже другой. Не враждебной. Не давящей. А опустошенной, вымершей, как после урагана.
Николай первым нарушил молчание. Он поднял на сестру красные, отекшие глаза.
— Ларис... прости... — выдавил он. И это было не про «прости за сегодня». Это было про все. Про всю жизнь.
Лариса не ответила. Она подошла к окну, уперлась лбом в холодное стекло и закрыла глаза. Она не плакала. Она просто стояла. И чувствовала, как внутри у нее все перегорело. Остался только пепел и странное, непривычное чувство — легкости.
Она отдала последнее, что у нее было. И впервые за долгие годы почувствовала себя по-настоящему богатой. Потому что свободной.
Свободной от долга. Который наконец-то был оплачен.
***
P.S. Хотите узнать, чем закончилась история на самом деле? 🤯
Этот финал — только одна из версий. В основной истории героев ждет совсем другая судьба!
Читайте полную версию на моем Телеграм-канале по ссылке: [ссылка]
Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить продолжение и новые истории!
P.S.S. Если история задела вас за живое, было интересно или смешно, вы можете отблагодарить автора лайком 👍 или комментарием.
А если хотите материально поддержать канал и вдохновить на продолжение — вот 👉🏻[ссылка на донат].
Спасибо вам за любую обратную связь!