Дождь отстукивал по крыше ее старенького хэтчбека унылый, навязчивый ритм. Именно такой ритм, под который так и тянет свернуть куда-нибудь на обочину, закрыть глаза и забыться. Но Вика ехала дальше. За стеклом плыли не просто бескрайние мокрые поля и хмурый лес – плыло ее неожиданное, абсурдное наследство. Пахло в салоне сыростью и остывшим кофе из термоса.
Она свернула на разбитую грунтовку, ставшую после ливня рекой жирной черной грязи. Машину бросало из стороны в сторону. Руки на руле побелели в костяшках.
— Ну вот, тетя Люда, — пробормотала она себе под нос. — Подарила ты мне, можно сказать, кучу проблем. И зачем?..
Старая дача. Вернее, то, что от нее осталось. Тетя Люда, ее чудаковатая крестная, вечно пропадавшая тут одна, завещала Вике этот «кусочек рая». Теперь Вике, арт-директору, дышавшей ритмом мегаполиса и запахом типографской краски, предстояло в этом раю разобраться.
Машина с трудом вылезла на знакомый по детским воспоминаниям пятачок перед калиткой. Вика заглушила двигатель.
Тишина.
Оглушительная, давящая. Тихо шумел дождь, и от этого становилось еще более неуютно. Она вышла из машины, утопая по щиколотку в грязи. Ее дорогие замшевые ботинки с хрустом приняли в себя ледяную жижу. ИДЕАЛЬНО.
Она подняла голову и обвела взглядом «наследство».
Дом. Вернее, его призрак. Покосившиеся стены, облезшая краска, провалившаяся кое-где крыша. Окна – слепые, забитые грязью глаза. Сквозь заросли бузины и малины, захватившие участок, едва угадывались контуры бывшего сада. И над всем этим – тяжелое, свинцовое небо.
Вика сделала шаг вперед, потом еще один. Сердце сжалось от тоски. Что она здесь делает? Какая резиденция для художников? Какое место силы? Это – место упадка и безнадеги.
Она уже почти поддалась этому чувству, уже мысленно составляла объявление «Продается срочно», как из-за угла дома послышался хриплый рев мотора.
На поляну, разбрызгивая грязь веером, вырулил потрепанный внедорожник «Нива». За рулем сидел крупный мужчина в камуфляжной куртке. Он резко затормозил, распахнул дверь и вывалился наружу. Сергей. Двоюродный брат.
Он даже не поздоровался. С порога, с ходу, с разворота:
— Ну что, наследница? Приехала богатство свое посмотреть? — Его голос, хриплый и громкий, резанул тишину, как бензопила. — Красиво, да? Прямо как в твоих глянцевых журнальчиках!
Он похахатывал, подходя к ней. От него пахло перегаром и махоркой.
Вика сжалась внутри, но внешне осталась холодна. Просто смотрела на него.
— Здравствуй, Сергей.
— Здравствуй, не здравствуй... — он пренебрежительно махнул рукой. — Я тебе сразу, без соплей, по-мужски. Ты тут ничего не сделаешь. Видишь это? — он ткнул толстым пальцем в сторону сгнившей бани. — Это тебе не картиночки в компьютере двигать. Это рушить, таскать, заливать бетон. Ты что, совсем охамела, думаешь, это женское дело?!
Он подошел вплотную, навис над ней. Использовал свой рост и комплекцию как оружие для запугивания.
— Ты тут и недели не проживешь. Воду из колодца пробовала доставать? А зимой? Ты замерзнешь тут как щенок! Тебя крысы сожрут! Или местные ребята... — он многозначительно хмыкнул.
Вика молчала. В горле стоял ком. Но она не отводила взгляд.
— Я тебе предлагаю по-хорошему, — сменил он пластинку на лисий, якобы заботливый тон. — Продашь это мне. За полцены, конечно. Я мужик, я все равно тут все снесу, отстрою заново. А ты с деньгами обратно, в свой город, к своим фоточкам. Легко и просто. Ты же без нас тут с ума сойдешь. Одна. Ты не справишься без нас. Без мужской руки.
Эти слова — «Ты не справишься без нас» — прозвучали не как предупреждение. Как приговор. Как клеймо. Как будто все ее предыдущее — успешная работа, самостоятельная жизнь, переговоры с клиентами — не в счет. Потому что тут, в этой грязи, есть только одна правда — его правда. Сильного. Мужика.
Он закончил и смотрел на нее, ожидая сломленного взгляда, согласия, слез, возможно.
Вика медленно перевела взгляд с его самодовольного лица на дом. На покосившееся крыльцо. На упрямо торчащий из груды кирпичей куст шиповника с алыми, не сдавшимися дождю ягодами.
Она посмотрела на свои испачканные в грязи ботинки. Дорогие, красивые, абсолютно бесполезные здесь.
И вдруг... ярость. Не истеричная, а холодная, тихая, стальная.
Она повернулась к нему спиной. Молча. Просто взяла и повернулась спиной к его ухмылке, его дыханию, его уверенности.
Она прошла к багажнику, щелкнула кнопкой. Дождь застучал по поднятой крышке. Она засунула руку внутрь и вытащила оттуда новенькие, грубые, дешевые резиновые сапоги. Купленные утром на рынке в райцентре. На всякий случай.
Она сняла убитые замшевые ботинки и швырнула их в грязную лужу. Надела сапоги. Черные, неуклюжие, по колено.
Потом потянулась в багажник снова и вытащила тяжелый моток веревки и... топор. Обычный плотницкий топор с деревянной ручкой. Купленный там же.
Она чувствовала на себе его, Сергея, недоуменный, постепенно тающий взгляд.
Не говоря ни слова, Вика прошла мимо него, хрустя гравием под резиновой подошвой. Подошла к первому же сухому, сломанному стволу старой яблони. Взмахнула топором.
ТО-О-П!
Громкий, чистый, рубящий звук рассек сырой воздух. Он прозвучал громче любого крика.
Щепки брызнули в стороны.
ТО-О-П!
Еще удар. Еще. Она рубила, вкладывая в каждый удар всю свою злость, всю обиду, всю эту удушающую «заботу».
Она не смотрела на него. Она делала свое дело. Первое дело в ее новом мире.
Потом она остановилась, перевела дух. Повернула голову в его сторону. Он стоял, остолбеневший, с открытым ртом.
— Что? — спросила Вика тихо, и в ее голосе звенела сталь. — Разве не это ты имел в виду под «мужской работой»? Или я что-то не так поняла?
Он ничего не ответил. Просто уставился. Он видел ее руки, уверенно лежавшие на топорище. Видел ее глаза – холодные, зеленые, без тени страха.
Плюнул. Развернулся. Забрался в свою «Ниву». Дверь захлопнул с таким треском, будто хотел оторвать ее. Двигатель взревел, колеса бешено забуксовали, выплевывая комья грязи, и он умчался прочь.
Вика смотрела ему вслед, пока рев мотора не растворился в шуме дождя.
Она опустила топор, воткнула лезвие в пенек. Руки дрожали от адреналина, но внутри впервые за сегодня было спокойно. Тихо и ясно.
Она подошла к калитке, к тому месту, где только что стоял ее брат, и посмотрела на дорогу. Потом обернулась – на свой дом. Свой проклятый, свой прекрасный, свой самый трудный проект.
Дождь начал стихать. И сквозь рваные облака вдруг пробился один-единственный луч солнца. Он упал на те самые алые ягоды шиповника на руинах. Они вспыхнули, словно маленькие победы.
Она вытащила телефон. Набрала номер своего помощника в городе.
— Алеша, — сказала она ровным, деловым тоном. — Отменяй все встречи на следующую неделю. Да, все. И найди мне в сети... нет, не подрядчика... найди мне нормальный курс по кладке печей. И скинь ссылку на те форумы, где обсуждают винтажные чугунные батареи.
Она сделала паузу, глядя на свой новый мир.
— Я остаюсь.
***
Тишина после отъезда Сергея оказалась обманчивой. Она была не пустой, а густой, насыщенной. Каждый звук – скрип ветки, шорох дождя по крыше, собственное дыхание – отдавался в ушах оглушительно громко. Адреналин от схватки медленно угасал, и на его место приходила холодная, костяная усталость.
Вика занесла вещи в дом. Вернее, в ту единственную комнату, где еще хоть как-то можно было находиться. Пахло сыростью, пылью и чем-то сладковатым – приторным запахом увядания и забвения.
Она разожгла привезенную походную горелку, согрела чай. Сидела на скрипучей табуретке и смотрела в слепое, забитое грязью окно. В стекле смутно отражалось ее лицо – бледное, с темными кругами под глазами. Лицо городского сумасшедшего, забравшегося в самую глушь.
— Что я здесь делаю? – шепотом спросила она у своего отражения. Вопрос повис в воздухе, не находя ответа.
Следующие несколько дней превратились в рутину выживания. Вода из колодца пахла железом и тиной. Туалет – знаменитое «удобство во дворе». Спала она, закутавшись в три одеяла, прислушиваясь к ночным звукам: шорохам за стенами, уханью совы, вою ветра в щелях.
Она рубила. Пилила. Таскала. Руки покрылись мозолями и ссадинами. Ноги гудели. Каждый вечер она валилась с ног, и казалось, что продвижения – ноль. Завалы мусора были бесконечны, как песок в часах.
Однажды, спасаясь от назойливого дождя на чердаке, она наткнулась на старый, покрытый пылью и паутиной сундук. Крышка поддалась со скрипом. Внутри – не сокровища. А целый мир.
Папки с пожелтевшими чертежами. Эскизы сада с причудливыми беседками, лабиринтами из живой изгороди, системами каналов для ручья. Это была не дача – это был парк. Проект гения. Тонкие, почти невесомые наброски интерьеров: световые фонари в крыше, вращающаяся библиотечная лестница, встроенная мебель. И – рисунки. Десятки, сотни графических листов. Портреты незнакомых людей, филигранные изображения цветов, дерзкие, почти кубистические наброски деревенских домов.
Тетя Люда. Не просто чудаковатая отшельница. Художница. Архитектор. Мечтательница.
Вика с замиранием сердца разглядывала один лист за другим. Ее пальцы осторожно касались линий, выведенных рукой крестной. Она чувствовала это – одержимость, зуд творчества, безумную, прекрасную идею. Ту самую, за которой она сама приехала сюда.
А потом она нашла пачку писем.
Конверты пожелтели, чернила выцвели. Тонкие листки в линейку, исписанные острым, нервным почерком. Письма к сестре, ее матери. Они были полны отчаяния.
«…папа сжег мои эскизы. Назвал их “бабскими бреднями”. Сказал, что позорю семью, что нормальные мужики таких замуж не берут, и что мой удел – выйти замуж и растить детей, а не чертить эти дурацкие картинки…»
«…Сергей (их дед, отец Сергея-брата) сегодня опять говорил, что я ненормальная. Что пора бы уже взяться за ум. Он привел того самого механика из райцентра, представляет его как жениха. Я сбежала в лес и плакала до вечера…»
«…кажется, я сдаюсь. Никто не понимает. Все думают, что я сумасшедшая. Может, они и правы? Зачем бороться с ветряными мельницами?..»
Вика читала, и по спине бежали мурашки. Она узнавала себя. Узнавала тот самый взгляд, те самые слова. «Ты не справишься». «Это не женское дело». «С ума сошла». История не повторялась. Она бумерангом возвращалась через поколение. Сергей был не самостоятельным злодеем. Он был жалким эхом, марионеткой, повторяющей установки давно умершего деда-тирана.
Она сидела на пыльном полу чердака, окруженная призраками чужого несбывшегося прошлого, и понимала, что ее борьба – не за участок. Она – за память. За правду. За то, чтобы мечта тети Люды не умерла здесь, в этой пыли.
И в этот самый момент, как по злому шаблону, внизу раздался грубый стук в дверь.
Сергей. Он стоял на пороге, но на сей раз без своего ухмыляющегося высокомерия. Он выглядел… озадаченным. Почти испуганным.
— Ты все еще здесь, — констатировал он, не здороваясь. Его взгляд скользнул по ее грязной одежде, испачканным рукам, задержался на папке с рисунками, которую она не успела убрать. Его лицо дрогнуло.
— Что ты тут копаешься? — голос его потерял былую уверенность, в нем слышались нотки чего-то похожего на суеверный страх. — Это барахло лучше не трогать. Тетка была не в себе. Всякими бреднями маялась.
— Это не бредни, — тихо, но четко сказала Вика. Она подняла один из самых красивых эскизов – вид на дом с террасой и цветущим садом. — Это гениально.
Сергей фыркнул, но уже не так убедительно.
— Гениально… Съехать с катушек и сгнить в одиночестве – да, очень гениально. Отец мой всегда говорил – баба с замашками, это несчастье для рода. Она его не послушала – и что? Ты хочешь повторить ее участь?
Он сказал это без злорадства. С какой-то мрачной, фатальной уверенностью. Как будто говорил о законе природы – гравитации или смене времен года. Так было, есть и будет.
И вдруг Вика все поняла. Его упорство – не в жадности. Оно – в страхе. В слепой вере в родовой сценарий, в проклятие, которое он, как верный пес, охраняет. Он не хотел просто отнять землю. Он хотел остановить ее. Чтобы не повторилась история. Чтобы не нарушать установленный дедом порядок вещей.
Она посмотрела на него не как на врага, а как на жертву. Жертву того самого деда, чьи ядовитые установки он впитал с молоком матери.
— Я не повторю ее участь, Сергей, — сказала она очень спокойно. — Потому что я – не она. А ты… — она сделала паузу, глядя ему прямо в глаза, — ты так и останешься мальчиком на побегушках у давно умершего старика. Единственное, что ты унаследовал – его страх.
Он побледнел. Словно она не слова сказала, а ударила его топором. Он отшатнулся, его глаза расширились от непонимания и ярости. Его картина мира дала трещину.
— Ты… ты ничего не понимаешь! — выдохнул он хрипло. — Здесь все проклято! Сюда нельзя лезть!
Он развернулся и почти побежал к своей машине, неловко, спотыкаясь о разбросанные ветки.
Вика смотрела ему вслед. В руке она сжимала эскиз тети Люды. Хрупкий, пожелтевший листок был тяжелее любого бревна, что она таскала эти дни.
Она спустилась вниз, подошла к заваленному хламом камину в главной комнате. Месяц назад она бы и думать не смела, что сможет его починить. Сейчас она смотрела на него и видела не груду кирпича, а чертеж. Чертеж тети Люды. Чертеж, который ей предстояло воплотить.
Она достала телефон. Не для того, чтобы позвать на помощь. А чтобы заказать книги по печному делу. И скачать все эскизы в облако.
Война только начиналась. Но теперь она знала, с кем и за что воюет. Не с братом. Со смертельной скукой, со ржавчиной предрассудков, с призраками, которые отравляли жизнь живым.
Она прошла по комнате, проводя рукой по шершавой поверхности стены. Под слоем грязи и паутины угадывалась фактура добротного, старого дерева.
— Ничего, тетя Люда, — прошептала она. — Мы справимся. Я справлюсь. За нас обеих.
Снаружи снова пошел дождь. Но теперь его стук по крыше звучал не как плач, а как барабанная дробь. Дробь начала долгой осады.
***
Дым. Едкий, удушливый, он въедался в легкие, в одежду, в волосы. В мозгу. Стоял оглушительный гул – треск пожираемого огнем дерева, испуганные крики соседей, лай собак. И свой собственный вопль, вырвавшийся из горла помимо воли:
— НЕТ!
Она бросилась вперед, к пылающему дому, но чьи-то сильные руки – Ивана Петровича, кажется – схватили ее сзади, оттащили.
— С ума сошла, девка! Куда?!
— Рисунки! Там рисунки! – она вырывалась, царапалась, как звереныш. – Сундук!
Ее не слушали. Пожар в деревне – стихия общая. Тушили кто как мог – таскали ведра с водой из колодца, сбивали пламя мокрыми мешками. Но это была битва с ветром. Огонь пожирал ее прошлое, ее будущее, ее оправдание всем этим безумным месяцам. Пожирал тетину мечту.
И сквозь этот адский гам она увидела его. Сергея. Он стоял в стороне, у своего внедорожника, и смотрел на пожар. Не с торжеством. С каким-то окаменелым, животным ужасом. Он смотрел на дело своих рук – и не видел в нем победы. Видел только ужас.
Их взгляды встретились на секунду. В его глазах она прочитала не злорадство. Панику. Раскаяние? Нет, не оно. Первобытный страх перед вышедшей из-под контроля стихией.
И это было хуже.
Внезапно из горящей двери вырвался клуб черного дыма, и в нем показался силуэт. Низкий, коренастый. Лена. Девочка была вся в саже, она тащила за собой тот самый, проклятый и благословенный сундук. Она волокла его по земле, отчаянно напрягаясь.
— Тетенька Вика! – ее голосок пробился сквозь грохот.
Это был знак. Последняя соломинка.
Вика вырвалась из ослабевших рук Ивана Петровича и рванула вперед. Не думая. Не чувствуя страха. Только цель: сундук. Память. Наследие.
Она нырнула в дымовую завесу. Огонь пожирал потолок, с грохотом падали балки. Жар обжигал кожу. Она схватила другую ручку сундука, и они с Леной, две сумасшедшие, потащили его прочь от ада.
Они вывалились на траву, залитые потом, задыхающиеся, и тут грохнулась крыша веранды. Искры фейерверком взмыли в ночное небо.
И в этот момент случилось то, чего не ждал никто.
Сергей вдруг рванулся с места. Не к ним. К дому. Он сорвал с забора мокрый брезент, накинул на голову и исчез в огненном проеме двери.
Все замерли. Смотрели на пылающий вход, не веря своим глазам. Прошла минута. Вторая. Страшная тишина, нарушаемая только треском пламени.
И вот он появился. Выполз, почти падая, волоча за собой… нет, не вещь. Старую, допотопную, чугунную сковородку. Ту самую, на которой тетя Люда когда-то пекла ему блины, когда он маленьким приезжал на каникулы.
Он упал на колени, отшвырнул тлеющий брезент и сидел, тупо глядя на эту сковородку. Плечи его тряслись. Но это не был плач. Это была нервная дрожь сломленного человека.
Пожар постепенно стихал, превращаясь в груду тлеющих углей. Дом исчез. Остался только остов, черный, скорбный скелет на фоне светлеющего неба.
Люди, уставшие, закопченные, стали расходиться. Кто-то похлопал Вику по плечу, молча. Жалеть не стали. Такова жизнь.
Она сидела на земле, обняв колени, и смотрела на пепелище. Все. Конец. Нечем стало доказывать. Нечего защищать.
Рядом, в двух шагах, сидел Сергей. Он все еще сжимал в руках ту дурацкую сковородку.
— Зачем? – прошептала она. Не ему. Ночному ветру. – Зачем ты это сделал?
Он поднял на нее глаза. Красные, пустые.
— Он… дед… всегда говорил… – голос его был хриплым, прожженным дымом. – Говорил, что надо… выжигать. Слабых. Мечты эти… дурацкие. Чтобы сильным быть. – Он замолчал, смотря на свои обожженные ладони. – А оно… не становится легче. Как выжигаешь – только пустота остается. И жутко.
Впервые он говорил с ней не как с противником. Как с человеком. Как с единственным свидетелем его краха.
Вика посмотрела на него. На этого большого, сильного, сломленного мужчину, который всю жизнь боялся призрака деда. И ее гнев, ее правота – вдруг ушли. Осталась только усталость и какая-то бесконечная, вселенская жалость. К нему. К тете Люде. К себе.
— Я не хочу быть сильной, как дед, – тихо сказала она. – Я хочу быть сильной, как тетя Люда. У которой хватило смелости мечтать. Даже одной. Даже зная, что не успеет.
Она поднялась, отряхнулась. Подошла к сундуку, откинула крышку. Бумаги были целы. Немного пропахли дымом, но целы. Она достала самый красивый эскиз – тот самый, «Зал четырех стихий».
Потом подошла к Сергею и положила этот лист перед ним на землю.
— Она этого хотела. Не для себя. Для красоты. Может, и для тебя тоже. Чтобы ты, приезжая, видел не старые развалины, а… вот это.
Она развернулась и пошла к своему вагончику. Больше не для чего было оставаться.
— Помоги.
Слово было сказано так тихо, что она сначала подумала – почудилось. Остановилась. Обернулась.
Сергей не смотрел на нее. Он смотрел на эскиз. Его пальцы, грубые, в ожогах, осторожно, почти с благоговением, касались тонких линий.
— Помоги мне… – он поднял на нее глаза, и в них была уже не пустота, а мольба. Отчаяние утопающего. – … ее построить.
Они стояли друг против друга. Хранительница мечты и ее главный разрушитель. Разделенные пеплом сгоревшего дома. И объединенные им же.
Вика молча смотрела на него. Минуту. Другую. Она искала в его глазах ложь, насмешку, жалость к себе. Видела только боль и смутную, едва зарождающуюся надежду. Как первый росток сквозь тронутую морозом землю.
— Ладно, – сказала она просто. Без восторга. Без прощения. Как констатацию факта. – Но с условием. Все – только по ее чертежам. Никаких «а я думаю» и «дед бы сказал».
Он кивнул. Молча.
На следующее утро она не уехала. Они вдвоем пришли на пепелище. Молча расчищали площадку. Молча размечали колышками контуры нового фундамента. По чертежам из сундука.
Они не стали семьей. Они не стали даже друзьями. Они стали тихими, молчаливыми союзниками в одной войне – войне с призраками, которые оказались страшнее любого огня.
Сергей научился не говорить «ты не справишься». Он научился молча подавать инструмент и вникать в сложные, непонятные ему чертежи.
А Вика научилась иногда слушать его практические советы – куда лучше поставить печь, как надежнее положить балку.
Они справились. Не сразу. Год. Два. Но справились.
И когда под стеклянной крышей нового «Зала четырех стихий» зажглись огни, а в камине затрещали первые поленья, Вика подошла к большому оконному проему. Смотрела на звезды. На отражение нового дома в темной воде озера.
Она не победила его. Он не победил ее. Они заключили перемирие. С самими собой. Со своим прошлым.
Она справилась. Не так, как планировала. Не одна. Но справилась.
И это была самая важная победа – победа над тираном, которого никто из них никогда не видел вживую, но который долгие годы жил у них в головах.