Глава ✓ 228
Начало
Продолжение
В ярости Маша вцепилась в бумагу и рванула.
Ещё раз! И ещё!! Треск дорогой плотной чуть шероховатой шелковистой бумаги под крепкими пальцами, уверенно державшими повод норовистой Метели и крепкое хрзяйство, слегка отрезвил. Но только слегка...
Перед глазами Маши мелькали картины недавнего прошлого и давнего лихолетья: споро, спокойно и методично отнимает Николай в полевом госпитале раздробленные руки, кисти, ноги покалеченных солдат и офицеров. Для него в этот момент эти несчастные - не люди - пациенты.
С кем он воевал тогда, орудуя скальпелем: с уже подступающим или лишь возможным антоновым огнём (гангреной) и сколько из них могли остаться не калеками, найди он иной метод лечения? И было ли оно у него, это время и этот метод...
Вот она ворочает потное, горящее в жару полное, невероятно тяжелое тело мужа, обтирает его водкой, от запаха которой уже противно мутит; положив голову любимого на грудь свою - для устойчивости, по глотку вливает в него, бесчувственного, питьё. Вонючие от пота и выделений простыни, которые она самолично стирала тут же, опасаясь, что перезаражает всех. Кружилась от усталости голова, а потом и кашель начал раздирать горло, ломило суставы, но ухаживать за Николаем она не переставала.
А кто ухаживал за ней, когда жар затуманил сознание: супруг или кто-то из женской прислуги?
После этих ровных строчек - спокойных, написанных недрогнувшей рукой опытного хирурга на отличной дорогой бумаге с водяными знаками и гербом, она уже не была так уверенна, что её сиделкой в те дни был сам Николай. Зерно сомнения упало в благодатную почву. Оскорблённая мать - создание опасное в своём стремлении защитить беззащитное создание - своего больного ребёнка.
Выводя эти ровные буквы с изящными завитушками, о чём думал её Николай? Действительно ли только лишь о своей репутации врача и её реноме? Или и об удобстве тоже... Не надо краснеть и стыдиться, нет нужды искать пути лечения, учебы, обустраивать быт и дальнейшую жизнь инвалида: С глаз долой - из сердца вон!
Ведь наверняка рождаются в благородных семьях порой дети с увечьями врождёнными уродствами пороками, но куда эти дети деваются после? Кто-то из них действительно умирает. Но ведь есть и те, кто остаётся жив: слепые, глухие, с поражёнными ручками-ножками, горбатые - они могут жить где-то в дальних деревнях и помесьях, не забытые, любимые, порученные нянькам и учителям. О скоких из таких случаев знает её Николенька, о чём хочет предупредить её, от чего старается уберечь?!
Ведь о зачатии и рождении Анны-Генриетты Арендт в петербургском обществе никто не знает. Уехали они весной. Родилась дочь накануне Покрова, на крещении гостей было мало: распутица осенняя к визитам не благоволит.
Зарядил тогда нудный дождь на несколько дней, развезло дороги, и без того рабитые. Написал ли кто из соседей друзьям и родным о рождении у Арендтов дочери - бог весть. Так что в одном её Николай Фёдорович прав - сохранить тайну о рождении у супругов девочки-калеки труда не составит - мало ли от чего помер младенец? А носить траур в России по детям умершим в младенчестве - нет обычая.
Горестный крик вырвался из горла Марьи Яковлевны: как ей выбор сделать между ребёнком любимым, у Бога вымоленной долгожданной доченькой и мужем, Богом данным, не менее любимым?
Страшный выбор.Оторвать от сердца кровиночку, чадо ненаглядное, отправить едва ли не в изгнание - подалее от общества. Но, может статься - и к лучшему. Не будет она чувствовать себя изгоем, калекой, навеки без будущего, а в монастыре, среди заботы одиноких женщин, в покое и уединении обители её доченька будет расти, как у Бога за пазухой.
Горький выбор. Для матери - втрое горше: быть вдали, не видеть, как растёт малышка, как шаги делает первые, как учится и хорошеет день ото дня.
Неизбежный выбор в году от Рождества Христова 1816-ом.