Все главы здесь
Глава 21
Марфа, увидев его, будто обомлела, коромысло выпало из рук, ведра с глухим звуком ударились о крыльцо.
Баба застыла на миг, а потом кинулась вниз, прямо в липкую жижу, не разбирая дороги.
— Минька! — закричала она, и голос ее сорвался, будто в один миг в нем сошлись радость, боль и тоска всех прожитых без него месяцев. — Ой, родименький ты жа мой, вернулси! И не чаяла я увидать тебе ишо, Минька!
Она вцепилась ему в тулуп на груди, уткнулась лицом и разревелась в голос — так, что вся улица могла слышать. Руки ее дрожали, глаза залились слезами, губы бормотали одно и то же:
— Люблю я тебе, люблю… как ждала, как жгла себе… Ох, дурная я, дурная, не пошла за тобой! Ругала себе кажный день, ночами плакала… а потома думай, чавой? А оно вона как! Дите твое под сердцем живеть. Господя, как прожила-то без тебе?!
Митрофан крепко и в то же время осторожно прижал ее к себе, боясь навредить. Глаза защипало, и он, мужик крепкий, что не раз под смертью ходил, вдруг тоже чуть не разрыдался. Грудь вздымалась, дыхание сбивалось.
— Марфуша… — только и мог прошептать он, горло свело так, что слова не шли. — Ох, Марфуша моя…
Слезы катились по его щекам, он пытался сдержать их, но не мог. И не стыдно было — не в силах он против той бури, что поднялась в душе.
Настя стояла рядом, глядя на них, и сердце ее защемило так сильно, что и сама она не выдержала — слезы хлынули, горькие, горячие. Она прижала ладонь к лицу, но всхлип вырвался вслух.
И вот трое они стояли у этого дома: мужик, баба и девушка — и все трое плакали: один — от боли и любви, другая — от раскаяния и счастья, а третья — от жалости и какой-то непонятной тоски, будто чужая судьба коснулась и ее сердца.
И вдруг на крыльце показалась тоненькая фигурка девочки — светлые, будто соломенные, волосы выбились из-под косынки, глаза ясные-голубые, как весеннее небо, а сама — хрупкая, нежная, словно былинка, что гнется от ветра.
— Дядька Митрофан! — закричала она звонким голоском и со всех ног кинулась вниз, прямо к нему, босиком в грязь.
Митрофан еле успел подхватить ее, поднял на руки, прижал к груди, и сердце его дрогнуло — так легка она была, теплая, доверчивая. Он крепко поцеловал девочку в щеку, и слезы снова подступили к глазам.
Анфиса обвила его за шею тоненькими ручонками и, прижавшись к самому уху, горячо зашептала:
— Мамка ить усе кричала да кричала… усе тебе поминала кажный день. А потом у яе младенчик появилси… Ты жа не уйдешь больша, а, дядька Митрофан?
И от этих слов сердце Митрофана будто пронзило насквозь — горечь и радость слились воедино. Он только сильнее прижал к себе девчушку, поцеловал ее в макушку и глухо ответил:
— Не уйду, Анфисонька… не уйду, голубонька ты жа моя… а ежеля уйду — так токма с вамя.
Марфа теперь прильнула к его плечу, всхлипнула громче, а Настя, глядя на это, вытирала слезы рукавом и понимала, что в эти минуты судьба их всех переплетается еще крепче.
Марфа, вся раскрасневшаяся, замахала руками, крикнула, словно торопила:
— Да чавой жа мы на ветру-то, айдате в избу, айда, милый!
И тут Митрофан, тоже волнуясь, словно спохватился, рукой Настю подтолкнул вперед себя:
— А вот, глянь-ка, енто Настенька… дочка моя.
Марфа застыла, прищурилась, голову чуть набок склонила:
— Как так? — и даже рот приоткрыла. — Сказывал вродя, што жены нету.
— Жены нету, а дочка есть. И сын есть, и батя. Ну сына и батю ты жа видала.
— Так не тот ли енто робятенок, што у лесу нашли?
— Он самай! — улыбнулся широко Митрофан.
— Так какой он тебе сын? — удивилась Марфа.
— Самай настояший!
— А вы, тетка Марфа, не бойтеси, — подала голос Настенька, — и я такая жа дочь, как и Мишаня — сын бате. Крови нет у нас обшей. А вот сердце — обшее у нас. Коли захотите, то и ваше соединим с нашим.
Марфа глянула на Настю с теплом, но и с легким недоверием:
— Ну айдате, — промолвила, — жисть-то она покажеть.
Вошли в хату — тепло, тихо, печь гудит, пахнет хлебом и молоком. Марфа платок скинула, шаль с плеч сняла, и тут уж видно стало всем, как велик ее живот — тяжелый, круглый.
Митрофан невольно шагнул ближе, руками ее обнял крепко, и голос у него задрожал:
— Марфушенька моя… сына сроди мене.
Марфа вся залилась краской, голову отвела, губы дрогнули — то ли улыбка, то ли слезы. На миг прижалась к нему щекой, да тут же, смутившись, отстранилась и засуетилась — хлеб на стол поставила, крынку молока, картошку.
Настя, робко, но с усердием, кинулась помогать: ложки разложила, лавку застелила, а Анфиса тоже вокруг захлопотала.
В доме возникло оживление, радостная суета, и только сердце у каждого билось по-своему — чье-то радостно, а чье-то тревожно.
Настино сердце металось, будто птица билось в тесной клетке. Смотрела на Марфу: какая она счастливая, и живот у нее вон какой круглый, тяжелый, так что и не спрячешь.
Глядела на Митрофана — он будто сразу и осунулся, и в то же время помолодел, а в глазах его такая тоска и нежность перемешались, что больно было глядеть.
И Настя жалела их обоих до слез, так жалела, что сама украдкой утирала глаза.
Но в то же время знала: остаться он не может, как бы ни хотелось Марфе. Ведь она — Настя — рядом, и дорогу назад в лес сама не найдет, хоть бы и очень захотела.
И вдвоем тоже они здесь остаться не могут: там дед и Мишаня будут волноваться.
Потому она чувствовала себя будто меж двух огней — куда ни повернись, а все равно сгоришь.
Но все же была радость за Митрофана. Вон как они любят друг друга. Пусть он и не останется навсегда, но сегодня он счастлив, и Марфа счастлива, и Настенька — глядя на них. И миг этой встречи — настоящий, хоть и горько-сладкий, как мед с полынью.
Сели за стол. Тепло разлилось в хате, запах каши и горячего хлеба смешался с ароматом капустки и грибочков. Митрофан снова почувствовал легкость и спокойствие: Марфа рядом.
Она старалась, суетилась, раскладывала все по тарелкам, поглядывала на Митрофана — глаза ее сияли, руки чуть подрагивали.
Настя, глядя на них, понимала: сейчас им нужно остаться наедине, хотя бы недолго. Поужинав, она повернулась к Анфисе и тихо сказала:
— Пойдем-ка погуляем. Деревню мене покажешь.
Анфиса кивнула, накинула теплый платок, надела шубейку, сунула ноги в ботинки:
— Айда.
Митрофан с благодарностью посмотрел на Настю, Марфа засмущалась.
«Пущай… пущай побудуть двоем хочь чичас. Ночью ить мы не сможем уйти с Анфиской».
Снег таял, капало с крыш, и свет заходящего солнца мягко падал на лица девчонок.
— Идем до церкви? — предложила Анфиса.
И Настенька поняла, что ей неистово хочется именно туда — в храм божий.
Татьяна Алимова