Все главы здесь
Глава 20
Митрофан иногда садился у печки или выходил во двор, глядел на лес и вдруг принимался грустить.
В такие часы он даже не замечал мороза, и мог так, в одной рубахе, просидеть очень долго, пока дед или ребята не окликали его.
Тогда он словно выходил из полузабытья и снова был прежним Митрофаном — трудолюбивым, заботливым, сильным, веселым.
Снег скрипел под ногами, холодный ветер щекотал щеки, а в груди у него время от времени будто камень ложился — становилось тяжело дышать.
Он запрещал себе думать о ней, но она вспоминалась. Марфа приходила в его мысли без спроса: он вспоминал, как увидал ее впервые — она стояла у колодца и с усмешкой смотрела на него. Он сказал ей:
— Чево глядишь? — и хотел пройти мимо.
А она рассмеялась и вдруг проговорила:
— А мабуть, влюбиласи — так и чево?
Сердце тогда екнуло у Митрофана, но он даже не остановился, а вечером снова она на глаза попалась, когда с дедом муку покупали у зажиточного крестьянина.
Марфа тоже пришла за мукой и вновь глянула так, что сердце Митрофану обожгла.
А потом он вспоминал ее уже ту, которая стала его бабой: как утром косу заплетала, а глаза ясные, счастьем светятся, а руки красные от стирки, слова ее теплые, будто мед.
— Ох, и люблю я тебе, Минька! Как токма увидала первый раз, так и запал ты мене у душу.
Он понимал, что ушел правильно: выбрал лес, Настю и Мишаню, деда, но Марфа все равно сидела в уголке сердца, не давала покоя.
Иногда ловил себя на том, что думает о ней так,будто она рядом — сейчас выйдет из хаты и крикнет:
— Минька, щи поспели. А ну бросай усе и давай у хату. Мы тебе заждалиси.
Но вместо нее выходила Настена и кричала:
— Кулеш, кулеш севодни. Поспел! Айдате. Батя, дедуня, Мишутка.
И тогда в груди билось тревожное чувство: радость от того, что своих не бросил, не продался за бабью ласку, и одновременно тихая боль — не удалось забыть ту бабу, которая милее всех на свете.
Он так же вспоминал и свою Авдотью, думал: «А любил ить я Дуняшку? А она мене?»
Не мог вспомнить Митрофан, что так он по жене своей убивался.
«Мабуть, потому што рядом она была? Вот — руку протяни и трогай. Твое енто усе! А ента далеко. На коне скакать день полный, а коль с телегой таперича — так и ночь прихватить!»
Митрофан старался себя занять: рубил дрова, носил воду, кормил животных, но порой, когда ночь опускалась на лес, а снег искрился в лунном свете, грусть снова обнимала его тяжелыми объятьями и душила, душила…
Он смотрел на темнеющий лес и шептал сам себе: «Аль не так я сделал?» Но сам себе отвечал: «Низя по-другому!»
Настя и дед ни разу не спросили у него, почему приехал один. Зачем? И так все ясно. Коль без нее пришел назад— значит были на то свои причины. Чего же теребить человеку душу! Захочет — сам расскажет.
Но Митрофан не хотел до поры. Не в его характере было нюни распускать. С малолетства привык все в себе носить.
И хоть с дедом, Настей и Мишаней было спокойно и тепло, в душе его тихо, почти незаметно, все время жила и Марфа.
Дед видел, как тяжело порою Митрофану. И потому, когда вечер опускался на Вороний Приют, а Мишаня уже сладко спал, и Настя закрывала глаза, дед тихо звал Митрофана:
— Пошли, Митька, у баньку. Тама теплынь, и стол накрыт.
В баньке было уютно: на столе миска с хрустявой капусткой, соленые огурчики, грибочки — что летом и осенью заготовили, картошечка, и маленькая бутыль самогону, припрятанная от любопытных глаз ребят.
Садился Митрофан за стол, делал глоток и вдруг будто бы сбрасывал с плеч тяжесть.
Он начинал говорить тихо, медленно, а дед слушал, кивая головой, молча, терпеливо.
— Батя, — начинал он, — ты уж не забижайси на мене да потерпи маленько. Не могу я покудава истребить яе из души моей. У голове да у сердце — как ножом… Вродя ладно усе у нас, и делов многа, а усе жа стоить она пред глазами, хочь чево делай.
Дед кивал, руку на плечо легонько клал:
— Знаю, Митька… Это боль твоя, а не грех. Не гоняй из себе, пушай будеть, — тихо говорил он. — Пусть слова выйдуть. Тут с тобой, у нас усе меж нами токма.
И Митрофан рассказывал обо всем: и как стояла Марфа у колодца, и как сердце трепетало, и как сложно выбрать, что дороже — долг и благодарность или любовь, что ворвалась в душу нежданно, но твердо.
После таких вечеров Митрофану становился чуть легче, а дед оставался рядом, молча, чтобы понять, поддержать, не судить.
…Так тихонько дожили до весны. По мере того, как лес освобождался от снега, и Митрофан видел, что еще чуть — и можно проехать, сердце его трепетало. Оно с неистовой силой звало туда, где осталось.
Потихоньку приютские начали весенние работы, которые привыкли делать в своей родной деревне, а Митрофан, пряча глаза, промолвил как-то:
— Батя, таперича тебе не надоть со мной мотатьси. Дорогу я знаю. Мука кончаетси, соль, крупа… Как без их?
— Добро, добро, Митька. Ехай. Чево ж нет! Давай.
Когда Настена услышала, что Митрофан собирается в деревню, она смущаясь попросила:
— Бать, а ты мене, мабуть, возьми с собой.
В глазах девушки загорелась такая мольба, что Митрофан тут же ответил:
— От чевой жа нет? Токма давай у деда позволению спросим.
К Тихону относились как к главному — без него в Приюте ни одного шага не делалось.
Услышав, что и Настя хочет в деревню, и увидев, с какой мольбой горели ее глаза, дед решил позволить внучке отправиться с Митрофаном.
— Да пошто ж низя? Ехайте. Дела у нас справно идуть. От чевой жа не погулять? Давайте, давайте. А мы тута с Мишаней на хозяйстве.
Митрофан и Настя отбыли на следующий же день.
Все было интересно Насте: и как ехали через лес. временами выезжая на дорогу, и как останавливались, чтобы перекусить. А пуще всего ей нравилось то, что ехали, никого не боясь и никуда не торопясь, точно зная куда и зачем.
…Кукушкино встретило распутицей и дождиком.
Сырое небо висело низко, и от этого вся деревня казалась придавленной, скособоченной. Из каждого двора тянуло дымком, и этот запах смешивался с запахом мокрой земли и навоза.
Подъехали к дому. Ворон топтал копытами липкую жижу, фыркал и тряс гривой.
— Ну, Настена от тута моя зазноба и живеть. Марфа, значица.
Было видно, что Митрофан сильно волновался, но как мог, скрывал это.
В этот момент на крыльцо вышла красивая баба в цветастом платке и тулупе с коромыслом и двумя ведрами. Она была беременная.
У Митрофана дыхание сперло: он увидал, что живот у Марфы округлился, и в тот миг все в нем заклокотало — радость и боль, надежда и горечь. Его дитя носила она под сердцем, его кровь.
Значит, не зря та короткая встреча осенью была, не зря он любил и мечтал. Но в ту же пору его сжало понимание: она выбрала жить тут, в деревне, а не с ним. И дитя, хоть его, все ж будет расти без него…
Все надежды рухнули разом. А ведь он надеялся, что хоть сейчас она согласиться ехать с ним.
Татьяна Алимова