Они рванулись с места одновременно, повинуясь древнему, первобытному инстинкту выживания. В их спины било раскалённое дыхание чего-то древнего и зловещего, таящегося в чёрной, маслянистой воде болота. Ноги вязли в холодной жиже, которая, несмотря на свою температуру, обжигала, будто раскалённая лава. Они спотыкались о скользкие кочки, покрытые влажным мхом, который предательски выскальзывал из-под ног.
Бегство превратилось в отчаянную борьбу за жизнь. Горло сжимали спазмы, воздух с хрипом вырывался из лёгких, но они не останавливались, не оглядывались, ведомые лишь одним желанием — спастись. Их сердца колотились в груди, готовые вырваться наружу, а в ушах стоял звон, заглушающий все остальные звуки.
Наконец, они вырвались на твёрдую почву опушки и рухнули на колени, задыхаясь, давясь рваными, хриплыми вздохами. В этих звуках смешались воедино страх и облегчение, боль и надежда на спасение. Их тела дрожали, а руки бессильно царапали землю.
Подруги едва помнили, как добрались до дома. Страх перед неизвестностью заставлял их медлить у порога, они боялись что там, внутри, их поджидала новая, ещё более страшная опасность. Но внезапный шорох за спиной, тихий, но отчётливый, не оставил им выбора.
Ирина и Катя взлетели по низким ступеням крыльца, их пальцы судорожно вцепились в дверную ручку. С громким стуком дверь захлопнулась за ними, отрезая путь назад. Крючок, который они накинули, вновь был их единственным спасением от того кошмара, что остался снаружи.
Остаток ночи они провели, сидя спина к спине, не закрывая глаза ни на мгновение. Их тела были напряжены до предела, каждая мышца готова была среагировать на малейший звук. В окнах больше не мелькали болотные огни, но их призрачный танец и тот зловещий всплеск снова и снова возникали в их памяти, заставляя вздрагивать.
Воспоминания накатывали волнами, каждая из которых приносила с собой новый приступ страха. Мурашки пробегали по коже, а волосы на затылке вставали дыбом при мысли о том, что они едва избежали гибели.
На утро Ирина всё же осталась непреклонной в своём решении, несмотря на то что её лицо осунулось, а под глазами залегли тёмные круги. Её взгляд горел мрачной решимостью, почти переходящей в нездоровую одержимость.
— Мы идём туда, — твёрдо произнесла она. — Днём. Мы должны посмотреть, что это было. Мы должны увидеть.
На этот раз Катя даже не пыталась спорить. Она лишь молча, медленно кивнула, её лицо не выражало никаких эмоций, она уже приняла неизбежное. Дружба с Ириной с раннего детствадавалась ей тяжело, но она любила свою подругу, всегда поддерживала, и теперь поплатилась за это. Страх стал её постоянным спутником с момента приезда в проклятый посёлок. В это утро ей даже показалось, что она смирилась с состоянием постоянного напряжения, когда все мышцы до предела натянуты, и нет ни секунды, чтобы расслабиться.
Теперь ими двигало не простое любопытство, а отчаянная необходимость узнать своего врага в лицо. Необходимость понять, с чем они столкнулись, чтобы иметь хотя бы призрачное представление.
Дорога к болоту днём выглядела менее зловещей — солнечный свет пробивался сквозь чахлые ветви деревьев, но это не делало путь безопаснее. Лес был молчаливым и внимательным, словно затаился, наблюдая за незваными гостьями. Они шли по вчерашним следам, и каждый поворот, каждая коряга, каждый куст отзывались в памяти эхом ночного кошмара.
Подруги то и дело оглядывались через плечо, боясь увидеть следящие за ними глаза. Их сердца колотились в груди, а руки нервно подрагивали. Но в этот раз не было ни зловещего шёпота, ни той белой тени, что так напугала Ирину. Только мёртвая тишина леса и тревожное солнце, пробивающееся сквозь голые деревья.
Как и туман в день приезда, их внезапно застиг запах. Он стал невыносимым, физически осязаемым — сладковато-приторный, густой, как патока, запах разложения и плесени. Воздух сделался влажным и тяжёлым, словно пропитанным ядом. Каждая капля кислорода казалась отравленной этим смрадом.
Деревья постепенно редели, превращаясь в низкие, корявые стволы, уступив место чахлым, искривлённым соснам и зыбким кочкам, покрытым бурым мхом, похожим на гниющую плоть. Земля под ногами становилась всё более ненадёжной, предательски хлюпая при каждом шаге.
И вот они увидели его.
Чёрное болото раскинулось перед ними, огромная, живая рана на теле земли. Чёрная вода, больше позожая на мазут, казалась неподвижной, лишь изредка на её поверхности лопались пузыри газа, выпуская в воздух порции того самого сладковатого смрада.
Повсюду валялись чёрные, скрюченные, облезлые коряги, напоминающие конечности утопленников. Кусок ржавой, расползающейся цепи торчал из трясины, будто забытая кем-то у.д.ав.ка, ожидая новой жертвы.
Была абсолютная тишина.
Ни птиц, ни насекомых, ни малейшего шороха листьев.
Только они и это молчаливое болото. Казалось, сама природа отступила от этого проклятого места.
— Ира, давай уйдём отсюда! — простонала Катя, прижимая ладонь ко рту и носу. Её глаза были полны слёз, а голос дрожал от страха и отвращения. — Здесь нечем дышать! Пожалуйста!
Но Ирина словно не слышала подругу. Она уже сделала несколько осторожных, проверяющих шагов вперёд, к самому краю трясины. Её взгляд лихорадочно искал хоть малейший след, любое доказательство того, что это место хранит свои страшные тайны.
— Смотри! — воскликнула она, наклоняясь и поднимая с земли длинную палку.
Осторожным движением она подцепила полузатонувший в чёрной жиже предмет. Это был башмак — старый, женский, из потрескавшейся, облезлой кожи. Полуистлевший, скрюченный, он был маленького размера — девичьим.
В этот миг Катя, отступившая на шаг назад, издала короткий, пронзительный крик. Земля под её ногами внезапно ожила — заходила ходуном, раскрылась, обнажив свою смертоносную сущность. Зыбучая ловушка, умело замаскированная под твёрдую почву, раскрыла свои объятия.
Она отчаянно пыталась сохранить равновесие, но тщетно. Её нога с противным, чавкающим звуком ушла в чёрную жижу — сначала по щиколотку, затем по колено. Холодная, вязкая масса обволакивала её плоть, словно голодный хищник.
— Ира! — её крик был полон ужаса. Она застыла, чувствуя, как ледяная хватка трясины неумолимо поднимается всё выше.
Ирина, не раздумывая, бросила палку и ринулась к подруге, сама рискуя поскользнуться на предательском грунте. Её пальцы вцепились в плечи Кати, пытаясь вытащить её из смертельной ловушки, но тщетно. Катя погружалась всё глубже, с пугающей, неотвратимой скоростью уходя в бездну.
Трясина не просто засасывала — она будто жила. Миллионы холодных, липких, живых рук обхватывали тело девушки, тянули вниз, в свою тёмную утробу. Лицо Кати исказилось от паники, она билась в истерике, беспорядочно дёргалась, что лишь ускоряло её погружение в смертоносную топь.
— Держись! Не двигайся! Ложись плашмя! — кричала Ирина, чувствуя, как почва под её собственными ногами предательски колышется, угрожая утянуть их обеих в чёрную, безмолвную пучину.
Мышцы её рук и спины горели от напряжения. Она тянула Катю изо всех сил, но подруга была тяжёлой, а трясина — бесконечно сильной, ненасытной. Отчаяние, холодное и тошнотворное, охватило Ирину.
Мысли проносились в голове с ужасающей ясностью: «Они погибнут здесь. Прямо сейчас. Их тела никогда не найдут. Они станут ещё одной записью в архиве Петра Ильича. Ещё одной забытой историей».
Внезапно чья-то могучая, словно выкованная из железа рука резко рванула Ирину в сторону, едва не швырнув её на землю. Другая рука, твёрдая как крюк подъёмного крана, вцепилась в куртку Кати и с нечеловеческой, яростной силой выдернула её из смертельной хватки трясины.
Катя с противным хлюпающим звуком, вся покрытая чёрной, зловонной слизью, вылетела на твёрдую землю. Она тут же упала на живот, беззвучно рыдая и дрожа всем телом. Крупная дрожь сотрясала её, а слёзы текли по грязному лицу.
Над ними, словно мрачный ангел-хранитель, вырисовывался силуэт Петра Ильича. Его лицо было искажено не злобой, а страхом. Он тяжело дышал, и из его горла вырывались хриплые, надрывные звуки.
— Дуры окаянные! — прохрипел он, и его голос дрожал от неподдельного ужаса. — Ослепли, что ли? Не видите, куда ломитесь? Она вас позвала, и вы приползли на зов, как мотыльки на огонь! На убой!
Его взгляд был прикован не к девушкам, а к чёрной, обманчиво спокойной глади болота, словно он ожидал, что из его тёмных глубин вот-вот явится нечто страшное, известное ему одному.
— Кто? — выдохнула Ирина, всё ещё не в силах прийти в себя. Её руки дрожали, а сердце колотилось как безумное.
Пётр Ильич медленно, с видимым усилием перевёл на неё свой взгляд. В его глазах читалась безысходная скорбь и усталость.
— Она, — глухо произнёс он. — Та, что вы на карточке своей нашли. Анна. Она всех сюда зовёт. А болото… оно всегда голодное.
Он сделал паузу, тяжело дыша, а затем добавил:
— И не спрашивайте, откуда я про карточку знаю.
В воздухе повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь судорожными всхлипываниями Кати и хриплым дыханием их спасителя.
Он вёл их к дому в полном молчании, словно опытный пастух — испуганное, вывалявшееся в грязи стадо. Его безмолвие давило тяжелее любых упрёков, гуще болотной жижи. Пётр Ильич распахнул дверь с такой силой, что петли жалобно взвизгнули, грубо подтолкнул девушек внутрь и шагнул следом. Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом — стены содрогнулись, с потолка посыпалась штукатурка, заставив их вжать головы в плечи.
В тесных, тёмных сенях воздух словно сгустился до консистенции смолы. Старик заполнял собой всё пространство — его гнев был почти осязаем, витал в воздухе тяжёлыми волнами. Едкий запах болотной грязи, исходящий от девушек, смешался с резким ароматом его пота, дегтя и старой одежды, пропахшей дымом.
Катя, вся в слезах и зловонной слизи, прислонилась к стене и медленно сползла на пол. Она беззвучно рыдала, уставившись в одну точку расширенными от шока глазами. Ирина стояла перед Петром Ильичом, пытаясь сохранить остатки достоинства — выпрямиться, отдышаться, но колени предательски дрожали, выдавая её страх, а руки покрылись липким потом.
И тут молчание Петра Ильича лопнуло, словно натянутая до предела гитарная струна. Его голос, низкий и раскатистый, заполнил маленькое помещение, заставляя вздрагивать:
— Ну что, довольны?! — гремел он, — наигрались в следопытов? Нахлебались настоящего ужаса? Хотели правды? Чуть не получили её сполна, прямо в глотку!
Он сделал резкий шаг к Ирине, и она невольно отпрянула, наткнувшись на вешалку, едва не сбив с неё одежду.
— Вы думаете, это шутки? — его голос дрожал от ярости. — Что это страшилки для вашего дурацкого, никчёмного интернета? — последнее слово он буквально выплюнул, словно оно было самым грязным ругательством на свете. — Здесь люди пропадают! Навсегда! Их не находят! Их просто нет! — его крик эхом отражался от стен.
— Мы хотели помочь… понять… — попыталась было вставить слово Ирина, но он оборвал её объяснения, рубя воздух топором:
— Помочь? — его скрипучий смех наполнил комнату горечью и желчью. — Вы можете помочь только одним — убраться отсюда! Сжечь эту проклятую деревню! Стереть это место с карты и забыть, как страшный сон! Пока вы ещё живы!
Он снова наклонился к ней, и его глубоко посаженные глаза, утопающие в морщинах, горели лихорадочным, почти безумным блеском. В их глубине таилась такая боль, что у Ирины перехватило дыхание:
— Она не любит чужих, — прошептал он, и каждое слово было пропитано горечью. — Понимаете? Она терпит нас, местных, потому что мы… мы ей дань платим. Мы расплачиваемся за право жить рядом с ней. А вы… вы для неё лакомый кусок. Новенькие. Свеженькие. Не отягощённые нашим грехом. Она уже почуяла вас. И будет звать снова и снова, пока вы не откликнетесь. Пока не пойдёте на её голос, как те овцы на бойню!
Ирина застыла под его взглядом, не в силах вымолвить ни слова. Его глаза словно пригвождали её к месту, не давая пошевелиться.
— Какая дань? — прошептала она, цепляясь за это слово, как утопающий за соломинку. — Чем вы платите?
Внезапно его ярость угасла, словно кто-то выключил внутренний огонь. Усталость навалилась на старика тяжким грузом, будто он потратил все силы до последней капли. Он отступил, провёл мозолистой, трясущейся рукой по лицу, стирая с него маску гнева.
— Уезжайте, — произнёс он уже тихо, почти умоляюще. Его голос дрожал от отчаяния. — Ради всего святого, просто сядьте в свою машину и уезжайте. Забудьте дорогу сюда. Забудьте нас. Забудьте Анну. И, может быть… может быть, она вас забудет тоже.
Он повернулся и вышел, оставив дверь распахнутой. Серый, безразличный свет дня хлынул в сени. На пороге он замер на мгновение, не оборачиваясь. Его силуэт казался надломленным, словно невидимая тяжесть придавила его к земле.
— Следующая ночь будет последней, что вы здесь проведёте, — донёсся его глухой голос. — Уезжайте…
И он исчез в неожиданно появившейся туманной дымке, словно растворившись в ней, как призрак.
Ирина медленно опустилась на корточки рядом с Катей. Её подруга сидела, прислонившись к холодной стене, её взгляд был пустым, невидящим — в глубине зрачков плескалась бездонная, всепоглощающая тоска.
— Он прав, — прошептала Катя голосом, лишённым всяких эмоций, — мы умрём здесь. Это лишь вопрос времени.
Но Ирина не слышала её слов. В её ушах, словно набат, звенели слова старика: «Она терпит нас… мы её дань платим».
Эти слова не были метафорой — они имели буквальный смысл. Местные жители платили какую-то конкретную цену.
Кровью?
Жизнями?
Урожаем?
Мысли кружились в её голове, и вдруг, как удар молнии, её осенило — фотография! Тот снимок, который они нашли. Счастливые лица людей после сбора урожая.
Хороший урожай.
Невероятная догадка начала складываться в её сознании, собирая разрозненные кусочки в чудовищную, отвратительную картину…
Друзья, не стесняйтесь ставить лайки и делиться своими эмоциями и мыслями в комментариях! Спасибо за поддержку! 😊
Также вы можете поддержать автора любой суммой доната