Астафуровы ФМ 📻 Книги 📚 Рассказы ✍️

Сестрица Алёнушка и братец — оборотень Ретеллинг старой сказки После смерти родителей Алёна и Иван тонут в долгах, пустоте и молчаливой вражде друг к другу. Единственный выход — сбежать из опостылевшего города в посёлок у трассы, где обещают работу и жильё...

После той страшной ночи Варвара стала избегать курятника, не то чтобы сознательно, а скорее на уровне тела, которое само, без приказа из головы, выбирало путь подальше от этого места, обходило его по широкой дуге, даже если нужно было просто пройти за лопатой или ведром. Каждый раз, когда она невольно приближалась к нему, по спине пробегал холодок. Она кормила кур утром и вечером, но делала это быстро, почти бегом, не глядя в глаза пёстрой, не задерживаясь у гнёзд дольше, чем требовалось, чтобы выгребсти яйца...

Денис появился у калитки Варвары через три дня после обряда. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и сжимал в руках букет полевых цветов, перевязанных бечёвкой. В его взгляде читалась такая смесь вины и благодарности, будто он был должен ей саму жизнь...

После той страшной, выматывающей вылазки в лес, где Варвара едва не осталась навсегда в заброшенном доме вместе с корявой, древней тенью, а Сергея вытаскивали на плечах через окно, потому что дверь была заколочена изнутри, после всего этого Варвара три дня отходила, как отходят после тяжёлой болезни, когда температура спадает, но слабость ещё держит тело в плену, не позволяя выпрямиться во весь рост, не давая вдохнуть полной грудью. Она просыпалась по ночам от ощущения, будто кто‑то стоит у изголовья...

Витя, племянник Анфисы Петровны, которого старушка расхваливала как «надёжного мужика, не то что нынешние», оказался мужчиной лет сорока, кряжистым, невысоким, с широкими, мозолистыми ладонями. В его руках чувствовалась сила, проверенная годами работы в лесу, а в осанке спокойная уверенность человека, который знает цену словам и поступкам. Лицо его было обветренным до той степени, когда кожа становится похожа на старую, хорошо выделанную кожу, коричневая, плотная, с глубокими морщинами вокруг глаз,...

После той напряжённой, почти детективной истории с иглами в куртке, когда Варвара рисковала ночным визитом в чужой магазин и нашла подклад, предназначенный Зинаиде Петровне, она честно рассказала хозяйке «Шарма» всё: и про иглы; и про волосы; и про бумажку с именем. В тот момент, пока она говорила, Варвара невольно отмечала, как меняется лицо Зинаиды Петровны: сначала недоверие, потом растерянность, а затем откровенный страх, который прорвался наружу. Зинаида Петровна, женщина практичная и далёкая...

После той тяжёлой, выматывающей истории с кладбищенской землёй и ногтем, который никак не хотел уходить, Варвара чувствовала себя выжатой, как лимон, опустошённой, будто кто‑то взял её и вытряхнул изнутри, оставив одну пустую оболочку. Тело ныло, но не мышцы, а что‑то более глубокое, то, что отец называл «душевными жилами». Сны снились мутные, тяжёлые, без картинок, но с ощущением, что она проваливается в колодец, а стены скользкие, поросшие липкой тиной, и выбраться нельзя, как ни старайся. По...

Утро после той ночи, когда Варвара вытаскивала из Игоря чужую, липкую тень, пришедшую с найденным на дороге кошельком, выдалось таким тяжёлым, будто всю ночь она не спала, а таскала мешки с песком по крутой лестнице. Тело ломило, каждый сустав ныл, голова гудела, как после долгой дороги в переполненном автобусе, а во рту было горько. В груди ещё дрожала отголоском недавняя битва, то ли усталость, то ли отзвук чужой злобы, что пыталась пробраться внутрь. — Выглядишь как помойная кошка, — сообщил Яшка, сидя на её подушке и бесцеремонно топчась по волосам...

Деньги от клиентов потекли рекой, спокойной, размеренной, теперь Варвара не пересчитывала каждую копейку с тревогой, а просто знала: на хлеб, крупу и колбасу для Яшки хватит. Это ощущение стабильности было непривычным, словно она впервые за долгое время могла сделать глубокий вдох без мысли о завтрашнем дне. Оксана, мать того самого Пашки, которого Варвара вытащила из чужой, древней тьмы, принесла ещё три тысячи, «за труды», и положила на стол смятые, тёплые купюры. Лена, которую Варвара освободила...

Утро в доме Варвары начиналось с наглого урчания, которое не спутаешь ни с чем другим, и с ощущения, что подушка стала тяжелее, чем была вечером: на ней теперь лежал не один человек, а человек плюс несколько килограммов серой, облезлой, но невероятно самоуверенной шерсти. — Слезь с моей подушки, облезлый, — проворчала Варвара, открывая один глаз и тут же зажмуриваясь от утреннего солнца, которое било прямо в окно, пробиваясь сквозь ситцевые занавески. Яшка сидел на её волосах, будто специально выбирая...