Я всегда думала, что обязана быть героиней. Знаете, вот эта мама‑скала, мама‑железо: и заработать, и уроки проверить, и пожрать приготовить, и при этом ни разу не сорваться.
Меня зовут Ольга, мне 38, у меня двое детей: старший Лёша, 15 лет, и дочка Лизка, пять с половиной. Мужа нет уже много лет, погиб, когда Лёше было девять. С тех пор я всем сразу: и мама - она и папа, и такси, и банкомат...
Лизка — просто цветочек. Обнимается, рисует, в садик бежит, песни поёт. А вот Лёшу как подменили года два назад. До этого был нормальный пацан: компьютер, футбол, пицца. А сейчас — классика подросткового ужаса.
Началось с мелочей:
— Мам, я к Сашке, не жди.
Я знала этого Сашку, заходила к ним пару раз. Квартира‑малосемейка, родители вечно на сменах, а там 24/7 тусовка: воняет сигаретами, спиртом, из комнаты дым коромыслом.
Потом Лёша стал приходить поздно и в странном состоянии. Глаза стеклянные, язык заплетается, от него несёт пивом.
— Ты пьян? — спрашиваю.
— Да ну, мам, ты чего, просто “кола с чем‑то”, — ухмыляется.
Разговоры не брали совсем. Пыталась по‑хорошему:
— Лёш, ну ты же умный парень. Я одна за вас двоих, ты мне помощник, опора…
— Не начинай, — закатывал глаза. — Вот реально, мама, ты токсичная.
Пыталась по‑строже:
— Не будешь приходить вовремя — лишу телефона, компа и карманных!
— Да забей ты, — хлопал дверью комнаты. — Ненавижу, как ты на меня давишь!
Из дома пропадал, в школе двойки пошли, учителям грубит.
Я ночами не спала, слушала звуки из подъезда: поднимется ли, не поднимется?
В один из таких вечеров он пришёл почти под полночь. Шаркает, куртку куда‑то швырнул, кроссовки через весь коридор летаю.
Я ему:
— Тебе вообще часы в поле зрения попадались?
— Отвали, — бросил он мне. — Я не маленький.
Меня как переклинило.
— Пока живёшь у меня, будешь соблюдать элементарные правила! — заорала я. — Ты думаешь, я должна тут сидеть и не знать, где тебя таскает?
Он начал огрызаться матом. Реально мат через слово. И тут я потеряла контроль. Впервые за всё время.
Вытащила ремень из шкафчика в коридоре и пару раз хлопнула по заднице. Да, 15 лет, да, знаю, что это «нельзя». Но когда твой ребёнок уже не ребёнок, но ведёт себя, как последнее хамло, как‑то забываешь про методички по мягкому воспитанию.
— Всё, я от тебя ухожу! — завопил он. — Ты ненормальная! Я на тебя заявление напишу!
Я сквозь злость хмыкнула:
— Давай, давай. Ещё скажи, что в рабство тебя продала.
Хлопок дверью был такой, что стена дрогнула.
Через два дня мне позвонил участковый.
— Ольга Викторовна, вам надо подъехать, поговорить. По поводу сына.
Я приехала в отделение, ладони мокрые. Сидит участковый, рядом тётенька из опеки и… мой Лёша. Сидит, как агнец Божий, глаза в пол, футболочка чистенькая.
— Ваш сын обратился по поводу жестокого обращения, — сухо сказала тётенька. — Говорит, вы его систематически избиваете.
— Чего?! — у меня голос сорвался. — Я… один раз ремнём шлёпнула!
— Вы подтверждаете, что применяли физическую силу? — смотрит на меня участковый.
— Да, — говорю. — Но это не “издевательства”, как он тут рассказывает. Я работаю, не пью, не курю. Просто вымоталась. Он ночами не приходит, пьёт, школу прогуливает…
Я расплакалась прямо у них в кабинете. Реально было стыдно: перед чужими людьми, перед собой. Я же всегда «правильная мама» была!
Тётка вздохнула:
— Ольга Викторовна, мы понимаем, что вам тяжело. Но формально — повод есть. Сейчас мы оформим временное изъятие. Лёша побудет в центре, под наблюдением. А вы… займётесь собой. Пройдёте консультации, покажете, что всё стабильно.
Сделала паузу.
— Если вы будете сотрудничать, лишать вас прав никто не собирается.
Я вышла оттуда, как выжатая. Лёшу увезли в какой‑то областной центр временного содержания для подростков. Домой я пришла и впервые за много лет не стала проверять, закрыта ли дверь, вслушиваться, не поскрипят ли ступеньки.
Села на диван и просто… проревелась и выдохнула.
Звучит ужасно, но через два дня я поймала себя на мысли: как в квартире тихо. Никто не орёт «где мои носки», никто не хлопает дверями, не воняет табаком.
Я сняла с карты заначку, взяла Лизу из садика на две недели и мы поехали к морю. В ноябре, в Сочи, в гостиницу - это был рай. Мы ели кукурузу на набережной, строили песочные “торты”, спали днём. Я впервые за чёрт знает сколько лет почувствовала себя человеком, а не только «мамой с функциями».
Вернувшись, убрала в квартире так, как давно не убирала. Разгребла балкон, сделала там уголок: кресло‑мешок, лампа, плед. Села вечером, налила себе чай и подумала: «Я тоже живой человек. И я имею право жить без постоянного ужаса».
Лёша, конечно, звонил. Сначала плакал:
— Мааам, тут жесть, меня тут все бесят, забери меня!
Потом давил:
— Если ты меня любишь, ты должна…
Я отвечала максимально официально:
— Лёша, я не могу ничего нарушать. Есть решение органов, я должна выполнять. Чем спокойнее ты там будешь, тем быстрее всё закончится.
На самом деле где‑то внутри мелкий бес плясал: «Наконец‑то кто‑то другой за ним следит, а не я одна».
Через пару недель мне позвонили из центра:
— Мальчик у вас смышлёный, но характер непростой. Есть улучшения, но пока рано говорить о возвращении.
Я только «угукала» в трубку. Параллельно мы с Лизой жили своей жизнью: садик, кружки, буквы учим, по вечерам плетём друг другу косы.
Когда через полтора месяца пришло сообщение, что Лёшу возвращают, у меня внутри смешались страх и надежда.
* * * * *
Забирала его сама. Вышел постриженный, постройневший, в глаза смотреть не спешит. Рюкзак за плечами.
— Привет, — говорю.
— Привет, — бурчит.
Едем в электричке, молчим. Потом он тихо:
— Мам, там… не так классно, как я думал.
Оказалось, что в первый же день у него забрали “заначку” и телефон. Кто‑то дал в ухо за “умные слова”. Комендантский час, подъём по расписанию, никакого “хочу — прихожу, хочу — ухожу”.
— Ты меня там бросила, — вдруг выдал он. — Я думал, ты придёшь, пороги обивать, а ты…
Я вдохнула:
— Лёш, я не обязана всю жизнь спасать тебя от последствий твоих поступков. Я устала. Я десять лет жила только вашей жизнью. Я не железная.
Он посмотрел на меня по‑другому. Не как на «приложение к холодильнику».
Дома первым делом пошёл в свою комнату. Через час вышел, сказал:
— Мусорный пакет есть?
И начал выносить из своей берлоги горы хлама. Потом сам предложил забрать Лизу из садика. За ужином сказал:
— Нормально ты готовишь, мам. Я там этой кашей питался… — передёрнул плечами.
Сейчас он не святой, конечно. Телефон, игры, споры — всё осталось. Но домой приходит вовремя, школу не прогуливает, пару раз сам мыл посуду. Попросил записать его на бокс:
— Надо энергию куда‑то девать.
А главное — появился какой‑то базовый уважительный тон. И ко мне, и к сестре.
Я не скажу, что горжусь каждым своим шагом. Да, ремень — это перебор, да, опека — страшно и стыдно. Но если честно: тот период, когда Лёша был “в системе”, спас и меня тоже. Я перестала быть тенью своего ребёнка и вспомнила, что у меня есть младшая дочка и своя жизнь.
Благодарю за каждый лайк и подписку на канал!
Приятного прочтения...