Мне тридцать пять. И самое тяжёлое в этой цифре даже не морщины и не лишние килограммы, а вот это вечное:
— Ну что, Ириш, когда уже ребёнок? Слышишь звук? Это твои часы тикают, — улыбается мама, но глаза у неё тревожные.
Подруги не лучше:
— Ты чокнутая, что ли? Все уже с колясками, одна ты «сама по себе». Потом поздно будет!
Я киваю, шучу, что «я ещё успею», а сама ложусь спать и считаю не овец, а циклы. И думаю, что, может, уже и вправду «опаздываю»?
* * * * *
С Лёшей мы познакомились не в институте и не в компании друзей. Он привёз мне пиццу.
Суббота, я в растянутой футболке, на голове пучок, на душе тоска. Он стоит в дверях: высокий, худой, с идиотской уверенной улыбкой.
— Добрый вечер, ваша “Четыре сыра” и один комплимент от заведения: у вас очень красивые глаза, — выдал он мне.
Я фыркнула, но номер его в чеке всё‑таки сохранила. Через неделю сама написала: «Ну что, глаза мои помнишь?».
Так и завертелось. Ему двадцать два, он студент и дизайнер на фрилансе, весь такой творческий, в кедах и с ноутбуком. Мне тридцать пять, бухгалтер, график с девяти до шести, ипотека и список дел до потолка.
— Ты такая взрослая, серьёзная, — говорил он. — Рядом с тобой я себя мужчиной чувствую, а не пацаном.
Я в этих словах слышала: «ты — стена, ты — дом, ты — опора, я люблю тебя». Готовила ему завтрак, гладила его бесконечные худи, стирала носки, покупала ему нормальное мясо, а не его лапшу быстрого приготовления.
Он называл меня «моя взрослая девочка». Шутка такая у него была. Мне хотелось, чтобы он добавил хоть раз: «моя жена». Но этого слова в его лексиконе не было.
* * * * *
Про официальность у нас разговор был сразу.
— Ириш, я не про печати в паспорте, — честно сказал он. — Брак — это бумажка. Я тебя и так люблю. Зачем нам эти свадьбы, кредиты, гости, тосты? Давай жить как есть.
Я сделала вид, что мне всё равно.
— Ну да, какая разница, — сказала легко. — Главное, что мы вместе.
А внутри в тот момент всё сдулось, как шарик. Потому что я‑то как раз про печати. Для меня «люблю» — это не только обнимашки на кухне, но и «мы — семья» на бумаге.
Дети — отдельная тема.
Я видела, как мои однокурсницы выкладывают в соцсетях фотки с колясками, и каждый раз сердце сжималось. Хотелось тоже писать: «Добро пожаловать, наше солнышко», а не «опять отчёт не сошёлся».
Как‑то вечером, уже почти перед сном, набралась смелости:
— Лёш, а ты вообще как к детям относишься?
Он даже не задумался:
— Мне рано. Я сам ребёнок.
Усмехнулся.
— И вообще, честно, я не хочу. Крики, сопли, памперсы, садики, потом школы… Нет, это не моё. Я хочу пожить, поездить, поработать, а не в поликлиниках очередь в шесть утра занимать...
— А если… — я пыталась пошутить, — вдруг случайно?
— Давай так: — серьёзно посмотрел на меня, — если ты меня любишь, ты меня в такую историю не ставишь. Я ясно сказал: детей не хочу. Поговорим когда‑нибудь потом. Лет через десять.
Лет через десять мне будет сорок пять!
Я кивнула, а внутри опять всё рухнуло.
С тех пор я очень честно пила таблетки. Напоминания в телефоне, блистер на тумбочке.
А потом, в какой‑то момент, честность закончилась и я "забыла".
* * * * *
Это был обычный день. Я зашла в аптеку за шампунем, увидела на полке свои таблетки и вдруг… не купила.
Не знаю, что тогда включилось. Наверное, вот этот «демон тикающих часов».
В голове крутилась одна мысль: «Если сейчас не рискну, потом пожалею. Он моложе, у него ещё будет миллион шансов стать отцом. А у меня?»
Я не сказала ему ни слова. Продолжала делать вид, что всё по‑старому.
Каждое утро, когда он уходил, я смотрела ему в спину и думала: «Вот ты сейчас уходишь на работу. А если у нас будет малыш, ты задумаешься. Ты же хороший. Не бросишь».
Через месяц началась задержка. Потом ещё. Тест я сделала ночью, в ванной, дрожащими руками. Две полоски! Я села на край ванны и заплакала — от страха и от какой‑то дикой радости одновременно.
«У меня будет ребёнок, — повторяла себе. — Что бы ни было с Лёшей, у меня будет ребёнок»!
Всю ночь не спала, придумывала, как сказать. Хотелось, чтобы это было красиво, по‑особенному. Как в этих роликах в интернете, где мужья плачут от счастья.
Устроила ужин. Не романтический до пафоса, но приятный: его любимая паста, мясо в духовке, вино безалкогольное, свечка на столе.
Он пришёл, как всегда, в кедах, с рюкзаком, щёлкнул по мне пальцем:
— О, мадам, у нас банкет?
— Есть повод, — улыбнулась я, чувствуя, как под ложечкой холодеет.
Поели. Он уткнулся в телефон, переписывался с кем‑то из своих «коллег по проекту».
— Лёш, — начинаю. — Мне нужно тебе кое‑что сказать.
— Только не «мы расстаёмся», — усмехнулся он. — Я сегодня не готов к драмам.
— Наоборот… — я вдохнула. — Мы… мы станем родителями.
Он поднял на меня глаза, как на сумасшедшую.
— В смысле? — выпрямился. — В каком ещё смысле «родителями»?
— Я беременна, — говорю. — Тест сделала. Врач подтвердила. Небольшой срок пока.
Молчание. Такое, что реально слышно, как "мои часики тикают".
— Ты шутишь, да? — наконец выдавил. — Это тупая шутка, Ира?
— Нет, — голова кружится. — Это правда.
Он резко встал, начал ходить по кухне.
— Как? — говорит. — Мы же… ты же таблетки…
Я сглотнула:
— Я перестала их пить месяц назад.
Он остановился.
— Что? — голос у него изменился. — То есть ты… специально?
— Лёш, — торопливо начала я. — Я очень хотела ребёнка. Я… думала, что, может, когда он появится, ты…
— Ты обалдела, что ли?! — перебил он. — Я тебе чётко сказал: детей не хочу! Ты что сделала?! Просто решила за меня?!
Смеётся зло.
— Типа «загнать в угол, а там ему деваться некуда»?
У меня слёзы в глазах, но я пытаюсь объяснить:
— Я боялась, что потом уже не смогу. Я люблю тебя, хотела семью…
— Семью? — повышает голос. — Это где один человек втихаря принимает решения за двоих? Это не семья, Ира, это подстава! Ты меня подставила!
— Но это же наш ребёнок… — шепчу.
— Нет, — смотрит мимо. — Это твой ребёнок. Твоё решение. Я тебя просил этого не делать. А ты - наоборот!
Через полчаса он собрал рюкзак. Пара футболок, ноутбук, зарядка.
— Куда ты? — спросила я.
— Куда‑нибудь, где мной не манипулируют, — бросил он мне. — Я не просил меня делать отцом. И ты не имеешь права требовать от меня этой роли!
И ушёл. Без хлопанья дверью, без «я подумаю». Просто ушёл.
* * * * *
Первые дни я металась по квартире, как зверь в клетке. То хваталась за живот и шептала: «Мы справимся», то рыдала в подушку: «Что я наделала»...
Мама, узнав, обрадовалась:
— Дочка! Наконец‑то! Бог дал!
Я не рассказала ей, как всё было. Сказала просто: «Так получилось». Она погладила меня по голове:
— Бывает, мужчины пугаются, потом приходят в себя.
Подруги разделились. Одна сказала:
— Молодец, что решилась. О мужиках думать — себе дороже. Главное — ребёнок.
Другая честно выдала:
— Ты понимаешь, что это была манипуляция? Да, он повёл себя по‑детски, но ты сделала некрасиво!
Я тогда защищалась, как могла:
— А что мне было делать? Ждать, пока он созреет? Ждать, пока мне сорок стукнет?
— Надо было искать того, кто хочет того же, что и ты, — спокойно ответила она. — А не этого школьника под себя ломать...
Эта фраза засела во мне намертво.
Беременность шла тяжело. На нервной почве давление скакало, токсикоз до пятого месяца. Лёша не звонил. Ни разу.
Я пыталась сама набрать — сбрасывал. Написала одно сообщение: «Я не прошу тебя возвращаться. Просто знай, что малыш есть». Ответа не было.
Иногда я заходила к нему на страницу в соцсетях, видела фотки с концертов, какие‑то новые лица рядом. Был ли он там счастлив — не знаю. Но явно не страдал так, как я себе это представляла.
На седьмом месяце я лежала в роддоме «на сохранении» и думала: «Если бы я могла отмотать назад, я бы всё повторила? Или выбрала бы другого человека?»
Мне было страшно не только за себя, но и за ребёнка. Потому что я уже понимала: это не та сказка, где «он уйдёт, а потом вернётся, увидит малыша и растрогается».
* * * * *
Дочка родилась здоровой. Маленькая, красная, с морщинистым лбом. Я посмотрела на неё и разрыдалась. И от счастья, и от ужаса: «Ты‑то здесь вообще ни при чём, а уже родилась в истории, где мужик от тебя отказался ещё до твоего первого крика».
Сейчас ей два года. Она ходит по квартире, таскает мои тапки, складывает кубики, обнимает меня за шею и шепчет своё корявое «ма‑ма».
О Лёше я ничего не знаю.
Часто сижу ночами у её кроватки и думаю: я рада, что она есть. Безумно. Но если когда‑нибудь она спросит: «Мама, а папа где?», мне придётся врать. Не скажу же: «Я тебя хитростью тебя “сделала” от человека, который не был к этому готов».
И вот это ощущение вины — не перед Лёшей, а перед ней — сидит внутри сильнее всего.
Я не пишу это, чтобы кто‑то сказал: «ты молодец» или «ты дура». Я сама до конца не решила, кто я. С одной стороны, я получила то, о чём мечтала — ребёнка. С другой — сделала это способом, за который мне теперь стыдно.
А вы, друзья, как считаете?
Если женщина за тридцать очень хочет ребёнка, а её партнёр младше и категорически против, имеет ли она право «забыть про таблетки» ради своей мечты, надеясь, что он «захочет семью», или это всегда предательство, как ни крути — и такой мужчина потом вправе уйти, не чувствуя себя виноватым?
Благодарю за каждый лайк и подписку на канал!
Приятного прочтения...