Лето пришло в Рязань тихо и незаметно, пробиваясь сквозь щели в разбитой мостовой упрямыми побегами травы, согревая своими лучами серые, облупленные стены. Лето для этих измученных женщин началось еще в мае. Они радовались теплому солнышку, травке, зеленеющей вокруг, птичьему гомону на тополях, что росли в скверике недалеко от их дома. Для Лизы и Натальи это лето стало первой за долгие годы передышкой маленькой, хрупкой, но такой желанной.
Холодная избушка уже не леденила до костей, и можно было не топить ее. Солнечного тепла хватало, чтоб обогреть комнату. Наталья радовалась, что хватило дров на зиму. А то они ведь боялись, что не хватит до тепла, чем бы тогда стали топиться. А тут пришло тепло пораньше, они сэкономили дровишки. На другую зиму пригодятся.
Лиза возвращалась домой после смены. Проходя мимо разбомбленного дома смотрит, торчит из под каменных завалов бревнышко. Доски то, что были сверху, давно уже растащили на дрова, а бревно это видимо не смогли вытащить.
- Наташа, - Лиза окликнула подругу, как только вошла в дом. - Пойдем, я там такое бревно приметила. Одной то не справиться с ним, а вдвоем может и получится. Только пилу надо взять да тележку.
Они долго провозились с этим бревном. Отгребали руками песок и щебенку, разбитые кирпичи в сторону, чтоб освободить его. Потом долго отпиливали от этого бревнышка чурки, чтоб в печку поленья смогли поместиться. Пила-двуручка, тупая, никак не хотела врезаться в древесину. Но упорство людей все же победило. Одна чурка, потом другая уже лежала в тележке. Лиза повезла добычу домой, а Наталья еще осталась в надежде, что хоть еще немного смогут расчистить завал возле бревна, хотя бы еще что то смогут отпилить.
Когда Лиза вернулась, Наталья уже насобирала каких то обломков, пусть немного, но зимой все пригодится. Им до слез было жалко, что так и не смогли раскопать все бревно, Завалы надежно прятали его. Но все же сделали еще один рез, пусть покороче, но что тут сделаешь, как смогли.
Домой толкая тележку, радовались, что дров удалось запасти.
- Зимой их дня на два хватит, - прикинула Наталья.
- А то и на три, смотря как топить. - резонно заметила Лиза.
Они сложили мелочь в поленницу, а чурки оставили рядышком. Их надо колоть, но сегодня уже обе женщины устали, ведь даже не поели после работы, побежали за добычей.
После работы Лиза часто забегала в ясли. Смотрела сквозь стекло, как играют дети. Их перевели в другую группу, где были детки постарше. Но все равно Лиза, если не собиралась их забирать, не показывалась . Коля не плакал, не просился с мамой. Мужественный ее мужичок стойко переносил все расставания. Но Аннушка, увидев мать, сразу цеплялась за нее, ревела в голос, чтоб та взяла ее с собой.
Но зато, когда у Лизы выдавалось время, она забрала малышей домой. Это был праздник и для них, и для нее. Воспитательница совала ей кулек с дневной нормой хлеба, там было еще несколько картофелин, морковка, а иногда даже одно яйцо, видимо в яслях им выдавали по половинке.
Домой они шли не спеша. Коля вел за ручку Аннушку, а Лиза шла позади и любовалась на своих деток. Они за лето успели немного подзагореть, ушла синева с лица. Коля вытянувшийся, но страшно худой, что то без умолку болтал, рассказывал, что они делают в яслях, как играют, жаловался на Аньку, что она ревушка-коровушка не слушает его. Аннушка семенила рядом с братом, оглядывалась на Лизу, счастливая, что они все вместе. Лизе было радостно от того, что пережили они зиму, что рядом, что все живы. Это же настоящее чудо. Вот еще один год войны прошел, а она сберегла своих деток.
Наталья, услышав звонкий голос Коли в открытое окошко, выбегала на улицу, встречать малышей. Она подхватывала Аннушку на руки, прижимала к себе Колю.
- Как я по вам соскучилась, родные вы мои. Пойдемте, пойдемте скорее в избу. Праздновать будем.
Они усаживались вокруг стола. Начинался обещанный пир. Лиза доставала припрятанные для такого случая сухарики, Наталья тоже не оставалась в долгу. Она где то умудрялась доставать свеклу, сушила ее и потом угощала детей этими сладкими свекольными кусочками.
Потом все выходили на улицу, устраивались на завалинке на самом солнцепеке.
- Набирайтесь тепла, пока солнышко жаркое светит. А то не увидишь, как лето пройдет, снова холода начнутся.
Женщины сидели, наслаждались теплом и покоем, такими редкими моментами в военное время. Лиза наслаждалась, слушая детские голоса, радовалась, что не воют сирены, не грохочут орудия, что рядом с ней сидит верная подруга, а на травке играют ее дети, которым, конечно же не сиделось на завалинке. Это ж так здорово, ползать по траве, копаться в земле, отыскивать камушки..
Однажды в такой день почтальонка, тетя Катя, худая как тростинка женщина с неизменной кожаной сумкой, принесла не казённый конверт, а письмо, сложенное треугольником. Деревенская почта. Лиза с замиранием сердца узнала корявый, но твёрдый почерк Марфы.
- Здравствуй, Лизонька и твои детки, - писала Марфа. - Шлю тебе низкий поклон и деревенский привет. Перезимовали, слава Богу. Сурово было, но живы. Весна ноне ранняя была да тёплая, травушка сочная. Козочка твоя еще по снегу окотлась, двух козлят принесла, шустрых, как чертята. Молоком ее только и спасались. Не только сами, соседским ребятишкам раздавала, когда те уж совсем расхвораются. Без него бы, поди, не выдюжили многие. Бабы мне за него и деньги приносили. Только я не брала. Коза то твоя, ты хозяйка, а мне она по милости твоей досталась. Какие уж тут деньги. Вот так и выручала она нас, голубушка. Все деревенские за это тебе поклоны шлют.
Дальше Марфа писала про деревенские новости, на кого похоронки принесли, кто с войны пришел, весь израненный.
Лиза читала вслух, и слёзы текли по её лицу, но это были слёзы светлые. Она словно видела свою деревню, освещенную летним солнцем, слышала мычание коров, которых в деревне почти не осталось. чувствовала запах нагретой солнцем хвои и парного молока. Марфа была жива. Их общий мир, хоть и израненный, но продолжал существовать.
- Мама, а мы поедем к тёте Марфе? К козлятам? — спросил Коля. Его глаза горели любопытством. Его память сохранила моменты, когда они жили у Марфы, там же и коза с ними жила. Хоть и махонький был совсем, а вот запомнил.
- Когда война кончится, обязательно поедем, — пообещала Лиза, и впервые за долгое время это ”когда” не казалось ей пустой фразой. Все равно война должна закончиться, сколько бы она не длилась.
Но война напомнила о себе очень скоро. Через несколько дней пришло ещё одно письмо. Конверт был казённый, но адрес был написан незнакомой, торопливой рукой. Лиза вскрыла его с привычным замиранием сердца. А внутри листочек, написанный Сергеем.
- Дорогая моя Лиза! - писал Сергей, но почерк его был неровным, слабым, пляшущим. - Не пугайся, родная. Я жив. Немного покалечило. Осколок в ногу. Теперь лежу в госпитале, под Горьким. Ранение не опасное, отлеживаюсь. Скоро, обещают, на костылях начну ходить. Скучаю по вам ужасно. Как вы там, мои родные? Целую вас крепко-крепко. Ваш Сергей..
Лиза перечитала письмо несколько раз, впитывая каждое слово. Сначала про себя, потом вслух. Ранен. В ногу. Не опасно. Эти слова крутились в голове, смешивая облегчение с новой, щемящей тревогой. Он жив, но он страдает. Он где-то далеко, один, в далеком госпитале. Как бы она хотела оказаться с ним рядом, помочь, поддержать. Да вот только не сорвешься с места. С завода ее никто не отпустит. Работать и работать надо, Даже то, что она делает, принесет вклад в общую победу.
От мысли, что не может она помочь Сергею, ей было горько и обидно. Но слез не было. Только поджатые губы выдавали волнение. Но Наталья это сразу заметила.
- Да что ты в лице то изменилась. Пишет же мужик, что не опасно, что лечат его. Радуйся, что живой. Может даже и к лучшему. Все не под бомбами побудет. Ишь, ужалась она, сидит.
Она выговаривала Лизе строго, знала, что нельзя жалеть, от жалости только хуже бывает. Вспомнила, как получила похоронку на Мишу, билась в слезах, а ее все жалели. От этой жалости хотелось заорать на весь мир, чтоб замолчали. Что никакие слова не вернут ей любимого. А теперь, работая в госпитале, она поняла, что ранение это даже хорошо. Даже тяжелое. После него многих списывали подчистую и домой. Да и остальных раненых обычно отправляли в резерв, на долечивание. А это хоть какая то передышка от войны.
Железные нотки в голосе Натальи отрезвили Лизу. И вправду. Живой мужик и слава Богу. Нечего раньше времени беду на него кликать.
Лиза смотрела вечером на своих спящих детей, на письмо Сергея, лежащее рядом с ней на подушке, прислушивалась к ровному дыханию Натальи за занавеской. Было по-прежнему голодно, и страшно. Но жизнь, вопреки всему, продолжалась. Она пускала корни даже в этой выжженной земле, находила себе опору в дружбе, в любви, в простом человеческом участии. И в этом была её неумирающая сила.