Однажды вечером, когда женщины уже собирались укладываться спать, в окошко постучали, тихонько, осторожно, словно кто то там на улице боялся потревожить и испугать жильцов. Наталья выглянула в окошко. Возле дома стоял молодой мужчина, правая рука на перевязи, левая тоже забинтована.
- Лиза, какой то военный стучится. Раненый видно.
Они не испугались этого человека. Раненый военный не мог причинить зло. А у Лизы отчего то чаще забилось сердце. Подумалось, а вдруг он пришел с весточкой от Сергея.
Сердце не обмануло Лизу. Это был сосед по госпитальной палате Сергея, лейтенант Алексеев Алексей, которого комиссовали после тяжёлого ранения в руку. Он нашел Лизу по адресу, который дал ему Сергей.
- Он очень просил передать вам, что всё в порядке, - сказал Алексей, переминаясь на пороге. - И чтоб вы о нём не волновались. Он у нас боец крепкий.
Уже в комнате Алексей поведал, что приехал в Рязань по личным делам. Обосновался вчера у одной старушки, снял комнатку. Пока там поживет, дальше видно будет. Может и насовсем здесь останется. Отвоевался. Руки подживут немного, на работу устроится. Не хочется с таких лет пенсионером-инвалидом становиться.
- Долго вашу улицу разыскивал. Кого спрошу, все не знают. Потом только у постового догадался спросить. Вот он и подсказал, чтоб шел к этому заводу с черной трубой. А там, говорит, найдешь уже. И вправду, Как к заводу пришел, так мне и подсказали, куда идти. Поэтому и пришел так поздно. Уж не обессудьте.
Наталья засуетилась на кухне, поставила самовар, чтоб напоить гостя чаем. А Лиза сидела и слушала, как Алексей рассказывал ей о Сергее, о том, как он ранен., как мужественно переносит боль.
Долго засиживаться в гостях он не стал. Обе женщины работали с утра, вставать им чуть свет. Поэтому только выпил кипяточку, заваренного с мятой и смородиновым листом и поспешил в свою комнатенку.
- Я еще приду завтра, пораньше. А то сегодня вон как получилось.
Алексей ушел, а женщины еще долго не могли уснуть. Каждая думала о своем. Появление мужчины в их бабьем царстве, всколыхнуло что то там внутри. Лиза думала о муже, о том, что встретятся они. А Наталья уж ни о чем не мечтала. Жалела себя, что не придет ее Миша, не постучится в окно.
Алексей часто стал приходить к ним. Хоть и был еще в бинтах, пытался чем то помочь. То жердь какую-нибудь принесет, то раму без стекол. Все дрова будут.
Познакомился он и с малышами. Удивился, что Коля уже такой большой. Видно и Сергей его все время представлял маленьким мальчиком, каким запомнил, когда на войну уходил. Поэтому и рассказывал о малыше. А Коля оказался любознательным мужичком. О чем он только не расспрашивал Алексея. И все грозился перебить фрицев, как только подрастет.
- Нет, брат, мы , пожалуй, раньше их перебьем, не будем ждать, когда ты вырастешь, - улыбался Алексей.
Женщины и предположить не могли, что Алексей, несмотря на свою показную бодрость, был человеком с изломанной душой. Раны на руках заживали, а вот внутренняя до сих пор кровоточила. Он часто замолкал посреди фразы, и взгляд его уходил куда-то вдаль, в несуществующие дали, где осталась его прежняя жизнь.
Он никогда не приходил днем, только вечером. Наталья опасливо шептала порой.
- Что он днем то делает. Ничего не говорит, не рассказывает. Сам себе на уме. Может скрывается от кого то, - предположила она.
- Наташ, чего ты болтаешь то. Если бы скрывался, так вообще бы никуда не ходил. Да и что он мог такого сделать, руки то вон все перевязаны.
Такие разговоры были не удивительны. В войну в городе расцвела преступность. Орудовали и банды, и одиночки. Милиция боролась с этим, да не все могла сделать. Поэтому люди были осторожны. С незнакомцами старались не вступать в разговоры, закрывали свои дома на все замки и засовы.
Однажды вечером, когда Наталья растирала Алексею плечо, он не выдержал и рассказал всё. Не хотел говорить об этом женщинам, зачем тревожить их своими бедами. Они и так хлебнули горя досыта. Еще он тут со своим горем присоседится.
Но нельзя все в себе хранить. Хотелось выплеснуть горе наружу. Может полегче станет. Он рассказывал, а Наталья с Лизой слушали, затаив дыхание.
Он был родом из-под Смоленска. Когда немцы подошли вплотную, он успел погрузить жену Катю и семилетнюю дочь Машеньку в один из последних эшелонов с беженцами. Так получилось, что кадровый офицер красной армии держал оборону в своем родном городе. Были жестокие бои, но фашисты превосходили и техникой, и численностью. Наши части отступали под натиском врага. Алексей уходил с отступающими частями. Было горько оставлять родные места, стыдно глядеть в глаза людей, которых они оставляли тут, беззащитных, обреченных на погибель.
Одно радовало, что Катя с Машей успели эвакуироваться. Он даже и предположить не мог, как ошибался. Эшелон разбомбили на перегоне. Он узнал об этом спустя месяцы, из случайного разговора . Обезумевший от горя, писал запросы во все концы. Теперь его даже не волновало то, что они отступают. Было одно желание, узнать, что с женой, что с дочкой.
Его настойчивость и упорство принесли плоды. Он получил справку о том, что все выжившие в том эшелоне, были перемещены в санитарный поезд, который увозил раненых военных в город Рязань. Вот там ему и следует искать концы.
- Вот и все, что знаю. - глухо говорил Алексей, сжимая здоровой рукой край стола. - Где искать не знаю. Как искать не знаю. Может, они здесь, А может… - он не договорил, но все поняли что хотел сказать Алексей и не мог выговорить..
Молчание нарушила Лиза. Она подошла к своему ящичку, достала обёрнутый в тряпицу блокнотик и карандаш.
- Пиши, - сказала она твёрдо. - Имя, фамилия, год рождения, откуда. Приметы особые. Мы будем искать.
Так началась их новая, тихая миссия. После смены Лиза и Наталья обходили все приёмники-распределители в городе. Алексей, с его справкой об инвалидности, пробивался в кабинеты чиновников. В одном из учреждений ему удалось найти списки погибших и выживших в том самом эшелоне. Кто составлял эти списки было неизвестно. Возможно тут были записаны не все, В такой суматохе трудно все сделать как надо, никого не пропустить.
Но уже это вселило надежду. Алексей внимательно вчитывался в фамилии живых, боялся пропустить, не заметить. Вдруг, глаза Алексея загорелись, Его фамилия, Алексеева и имя Маша, восемь лет. Год не совпадал, но это не страшно. В такой круговерти могли и перепутать. Алексей лихорадочно читал дальше, Если Маша жива, то и жена должна быть тут. Но список закончился.
Горькое разочарование и маленькая надежда, может пропустили, забыли второпях записать. Со страхом он взял в руки список погибших. Долго читать его не пришлось. Алексеева Екатерина, год рождения. Все совпадало. Листок выпал из рук. Эта коротенькая строчка перевернула всю жизнь мужчины. Как так. Кати больше нет. Веселой, с улыбкой на лице. Не может такого быть.
В тот вечер он пришел к своим добровольным помощницам. Отчаяние на лице, погасший взгляд. Рассказал все, что узнал. Он крепился, глаза его были сухими, только голос выдавал его горе.
- Погоди, не отчаивайся. Маша то, дочка твоя жива. Она в списках живых. Значит жива. А про Катю может чего и напутали. Не горюй раньше времени. Теперь надо Машеньку искать. И не смей отчаиваться. - строго глянула на него Лиза. Она запомнила, что нельзя утешать в горе. Это только расслабляет. Надо говорить строго, чтоб встряхнуть человека, разозлить его.
На следующий день они обошли детские дома в городе. С начала войны они выросли как грибы. Детей-сирот свозили сюда со всех концов. Но Маши не было.
Казалось, последняя надежда угасает. И тут Наталья, с её госпитальной смекалкой, предложила идти от противного.
- Она же с санитарного поезда, - рассуждала она. - Значит, её должны были сначала в госпиталь определить. Раненая или контуженая. Идём по госпиталям. Ищем журналы за тот период.
Это была огромная работа. Госпиталей в Рязани было множество. Но они шли, день за днём, проверяя пыльные, залитые йодом и марганцовкой журналы приема. И, о чудо! В одном из них, в списке за тот роковой месяц, Наталья нашла запись: "Алексеева Мария, семь лет. Контузия. Направлена в детский приёмник номер четыре".
Сердца их заколотились. Приёмник номер четыре находился на самой окраине города, в полуразрушенном здании бывшей школы. Заведующая, усталая женщина с лицом, как помятый пергамент, округлила глаза,, услышав их запрос.
- Да вы что, люди? За какой год? Мы тут текущих-то не помним! - Но, увидев настойчивые, отчаянные лица и документы Алексея, махнула рукой. - Ладно. Архив в подвале. Если крысы не сожрали, ищите.
Два дня они, вместе с Алексеем, спускались в сырой, пропахший плесенью подвал. Перебирали кипы отсыревших бумаг, разбирая угасшие карандашные пометки. И наконец, Лиза вскрикнула: "Вот!" В потрепанной папке за тот самый месяц значилось: "Алексеева Мария, семь лет. Контузия, шоковое состояние. Переведена в детский дом номер два для детей дошкольного возраста".
Дорога к детдому номер два казалась им бесконечной. Алексей шёл, не чувствуя ног, сжав в кармане фотографию Машеньки, которую берег как зеницу ока все эти годы, весёлой, курносой девочки с бантами.
Директор детдома, суровая, но не лишённая сердечности женщина по фамилии Орлова, выслушала их, внимательно изучила документы.
- Алексеева Маша. Да, у нас есть такая. С зимних боев под Смоленском.- Она посмотрела на Алексея с странной жалостью. - Готовьтесь, товарищ лейтенант. Девочка… она не такая, как на фотографии.
Их провели в игровую комнату. Десяток детей тихо сидели за столами, рисуя карандашами или просто глядя в окно. В углу, одна, качала тряпичную куклу худенькая девочка с большими, совершенно пустыми глазами. Это была Маша. Но это была её тень. Ничего не осталось от той резвой девочки с фотографии.
- Она не говорит,- тихо сказала Орлова. - Ни слова с того дня. Врачи говорят на почве шока. Боится громких звуков, мужчин, всего.
Алексей медленно, как во сне, подошёл к дочери и опустился перед ней на колени. Он боялся дышать.
- Машенька, доченька, это я, папа, - прошептал он, и голос его сорвался.
Девочка вздрогнула, прижала куклу к груди и отшатнулась, полная животного, немого ужаса. В её глазах не было ни узнавания, ни любви, один лишь чистый, первобытный страх.
Слёзы текли по лицу Алексея, но он не отступал. Он не трогал её, просто сидел рядом и тихо, прерывающимся голосом рассказывал. О маме. О их доме. О том, как они ходили в лес за грибами. О её любимой кошке Мурке.
Лиза и Наталья, стоя у двери, плакали молча. Это была самая страшная и самая светлая встреча из всех возможных. Он нашёл её. Но потерял навсегда ту, что была.
С того дня Алексей стал приходить в детдом каждый день. Он не пытался тормошить дочку, брать на руки. Он просто садился рядом и говорил. Говорил часами. Иногда приносил кусочек сахара или хлеба, клал рядом и молча уходил.
Прошла неделя. Две. И вот однажды, когда Алексей собрался уходить, произошло чудо. Машенька, не поднимая на него глаз, медленно, будто против своей воли, протянула руку и взяла хлеб. Потом её тоненькие пальчики робко коснулись большой, исцарапанной руки Алексея.
Это было не исцеление. Это был только первый, робкий шаг. Шаг из той тёмной бездны, куда её загнала война. Алексей замер, боясь спугнуть это хрупкое чудо.
Он почти бегом спешил к дому Натальи. Хотелось поделиться радостью. Взахлеб рассказывал, как она взяла хлеб, как коснулась его руки. Он до сих пор чувствовал прикосновение ее пальчиков.
А Лиза и Наталья поняли, что теперь у них появилась ещё одна миссия, вернуть этой девочке не только отца, но и голос. И мир. И детство. И они были готовы бороться за это, как боролись за свою собственную жизнь.