Часть 9. Глава 66
Разговор с доктором Соболевым не принес Пал Палычу Романенко долгожданного облегчения. Напротив, неопределенность, в которую он погрузился, оказалась куда мучительнее ясного и страшного осознания своей вины. Слова хирурга о том, что начфин Кнуров погиб не от его взрывного устройства, а от другого, начиненного поражающими элементами, звучали в ушах анестезиолога непрекращающимся эхом. Кто-то другой убил Прохора Петровича? Кто-то воспользовался его, Пал Палыча, глупой и отчаянной затеей, чтобы совершить свое, куда более продуманное и жестокое преступление? Эти мысли, словно стая голодных волков, впивались в его сознание, не давая ни минуты покоя.
Вопросы, кто его жестоко подставил, – если вообще именно это случилось, – терзали Пал Палыча дни и ночи напролет. Сон стал роскошью, а короткие периоды забытья приносили лишь кошмары, в которых он снова и снова видел искаженное ужасом лицо Кнурова в момент взрыва. Анестезиолог просыпался в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем, и долго не мог отделаться от ощущения липкого, всепроникающего страха. Совесть, еще недавно разъедавшая его душу, как ржавчина, теперь превратилась в искусного палача, раскачивающего на качелях между двумя безднами: мучительным чувством вины и парализующим страхом перед неизвестностью.
В один момент им овладевало жгучее, почти непреодолимое желание немедленно бежать к следователю Боровикову. Он представлял, как войдет в кабинет, сядет напротив старшего лейтенанта и выложит все, как на духу. Расскажет про шантаж начфина Кнурова, про украденный фотоархив, про свою отчаянную попытку напугать негодяя. Он был готов принять любое наказание: трибунал, штурмовую роту, тюремное заключение. Все что угодно, лишь бы прекратить эту пытку неизвестностью, лишь бы сбросить с плеч неподъемный груз. Он даже репетировал свою речь, подбирая слова, чтобы звучать убедительно и максимально ясно донести до следователя всю правду, какой бы горькой она ни была. Прокручивал в голове возможные вопросы Боровикова и свои ответы, пытаясь предугадать ход допроса и подготовиться к нему.
Но стоило сделать несколько шагов по направлению к административному модулю, как ледяной страх сковывал его члены. В воображении рисовались совсем другие картины. Вот он, в наручниках, под конвоем. Вот презрительные взгляды коллег, еще вчера жавших ему руку. А что, если не поверят? Что, если решат, будто он пытается выгородить себя, свалив вину на некоего мифического убийцу? Ведь у него не было никаких доказательств. Только слова. Слова человека, который сам признался в изготовлении взрывного устройства. И тогда не просто осудят за непреднамеренное убийство, а обвинят в хладнокровном, спланированном преступлении. После – конец. Не штурмовая рота, пожизненное заключение.
Эта мысль обдавала Романенко ледяным холодом, заставляя цепенеть от ужаса, и парализовала волю, заставляя разворачиваться и брести обратно в свой модуль. Там анестезиолог садился на койку и часами смотрел в одну точку, не в силах пошевелиться. Он перестал общаться с коллегами, на вопросы отвечал односложно, а в столовой старался садиться в самый дальний угол, чтобы ни с кем не встречаться взглядом.
Каждый шорох за дверью, каждый громкий голос в коридоре заставлял его вздрагивать. Казалось, что за ним следят, что вот-вот в дверь постучат, и прежняя жизнь оборвется. Даже Дмитрий Соболев, видя его состояние, не решался подходить, понимая, что сейчас любые слова будут излишни. Пал Палыч остался один на один со своей мукой, запертый в клетке собственного страха и вины.
Так прошло несколько дней, слившихся в один бесконечный, серый и тягучий, похожий на затяжной моросящий дождь. Анестезиолог осунулся, под глазами залегли глубокие тени, словно кто-то невидимый оставил на лице следы бессонных ночей. Он механически выполнял свою работу, вводя пациентам анестезию, следя за их состоянием во время операций, но мыслями был далеко. Его сознание, словно заевшая кинопленка, снова и снова прокручивало события того рокового момента в кабинете начфина, который Пал Палыч представлял.
Он, вспоминая время, проведённое в обществе начфина, пытался уловить деталь, звук, взгляд – что угодно, способное стать ключом к разгадке, но память упрямо подсовывала лишь неприятное лицо Прохора Петровича. Эта психологическая травма, связанная с угрозой жизни и ощущением беспомощности, подрывала чувство безопасности доктора Романенко, делая его напряженным и тревожным.
В один из таких дней, проходя мимо доски объявлений в коридоре госпиталя, он увидел неказистый листок, наспех приколотый канцелярской кнопкой. Командование организовывало выездную врачебную бригаду в подшефное село Перворецкое для оказания медицинской помощи местному населению. Требовались специалисты разного профиля: терапевт, хирург, фельдшер. Взгляд Пал Палыча зацепился за эти строчки, и в этот момент в его душе, опустошенной и выжженной чувством вины, что-то щелкнуло.
Это был шанс. Не просто вырваться из замкнутого круга госпитальных стен и гнетущих воспоминаний, но и возможность сменить обстановку, заняться тем, ради чего он когда-то пошел в медицину – помогать людям, которые в этом нуждаются. Он не раздумывая вписал свою фамилию в список, ощутив при этом давно забытое подобие надежды.
Через два дня, ранним утром, санитарный микроавтобус, дребезжа и покачиваясь на ухабах разбитой дороги, вез небольшую группу медиков в Перворецкое. Пал Палыч сидел у окна и смотрел на проплывающие мимо пейзажи. Впервые за долгое время он почувствовал что-то похожее на умиротворение. Здесь, вдали от госпиталя, от кабинета следователя, от давящих стен собственной комнаты ему казалось, что сможет дышать полной грудью. Бескрайние поля, перелески, редкие полуразрушенные посёлки – все это было пронизано той самой исконной русской тоской и, как ни странно, одновременно – красотой, о которой он читал в книгах.
В Перворецком их уже ждали. Местный фельдшерско-акушерский пункт, небольшое одноэтажное здание с облупившейся краской, был полон народу. Люди, узнав о приезде врачей из прифронтового госпиталя, шли с самого утра, многие добирались из соседних деревень. Пал Палыч с головой окунулся в работу. Он помогал терапевту, осматривал детей с их вечными простудами и ссадинами, делал перевязки пожилой женщине с трофической язвой, ассистировал доктору Прошиной во время небольшой операции. Попутно вспоминал годы учебы в медицинском университете, факультет «Лечебное дело». Тогда, будучи восторженным студентом, Паша Романенко, очарованный книгами Михаила Булгакова, мечтал стать земским доктором, знающим всех своих пациентов по именам, способным вылечить и тело, и душу.
Судьба распорядилась иначе, забросив его в узкую специализацию анестезиологии, а потом и в зону боевых действий. Но сейчас, здесь, в этом маленьком, затерянном в полях селе, Пал Палыч чувствовал себя на своем месте, нужным и способным принести реальную пользу. Работа отвлекала, и впервые за много недель кошмары отступили, уступив место тяжелой, но целительной усталости.
Ближе к обеду в ФАП, причитая и охая, вошла пожилая женщина, вся ссутулившаяся от боли. Ее щека была раздута до неестественных размеров, превратив черты в асимметричную маску страдания. Полные слез глаза смотрели с отчаянной мольбой.
– Ой, миленькие, помогите, сил моих нет! – взмолилась она, обращаясь ко всем сразу, ее голос дрожал и срывался. – Зуб проклятый, третий день мучает, спасу нет! Ни спать, ни есть не могу!
Это была баба Настя, местная жительница, которую, оказалось, в селе все знали: она во время суровых испытаний, которым подверглось Перворецкое, сумела спасти свою корову, пряча ее в лесу в землянке, и теперь по-прежнему делала сливочное масло, вкуснее которого не было на много километров вокруг.
Пал Палыч, отложив возню с карточками, подошел к бабе Насте и аккуратно, стараясь не причинить лишней боли, осмотрел. Картина была ясна и без рентгеновских снимков: острый гнойный периостит, или, как говорят в народе, флюс. Десна вокруг разрушенного зуба была багрово-красной и отечной, а от прикосновения к щеке женщина вскрикнула. Зуб, вернее, то, что от него осталось – почерневшие, вросшие в десну корни – нужно было срочно удалять, иначе инфекция могла пойти дальше.
– Успокойтесь, уважаемая, сейчас все сделаем, – сказал он как можно мягче, его спокойный тон подействовал на женщину лучше любого успокоительного. – Потерпеть придется немного, но потом сразу станет легче.
– Да я на все согласная, милок, только избавь от муки этой!
В условиях сельского ФАПа, где из оборудования были лишь старый топчан и шкаф с медикаментами, удаление зуба было задачей не из легких. Из инструментов – только видавшие виды щипцы и элеватор, которые медсестра на пенсии Аграфена Кузьминична простерилизовала кипячением. Ассистировать вызвалась она же, пожилая, но еще крепкая женщина с на удивление твердыми и умелыми руками. Доктора Прошину звать не стали: у нее и без этого забот много.
Пал Палыч сделал бабе Насте укол анестетика. Пока ждали, когда подействует заморозка, он мысленно проклинал себя за то, что не взял с собой из госпиталя нормальный стоматологический набор. Но кто ж мог о таком подумать? И тем более он, анестезиолог-реаниматолог вообще-то.
– Ну что, с Богом, – сказал Романенко больше для себя, чем для пациентки, и, взяв в руки щипцы, почувствовал их холодный, тяжелый вес.
Зуб сидел крепко, словно цепляясь за челюсть последними остатками своей жизни. Пал Палыч, действуя аккуратно, но с силой, принялся его раскачивать. Баба Настя сидела не шелохнувшись, только побелевшие костяшки пальцев, крепко вцепившихся в подлокотники кресла, выдавали ее напряжение. Аграфена Кузьминична надежно держала ее голову. Наконец, с характерным, тошнотворным хрустом, который услышали, кажется, все в ФАПе, зуб поддался. Пал Палыч извлек его и показал пациентке на марлевом тампоне.
– Вот он, ваш мучитель.
Баба Настя с облегчением выдохнула, и по ее щекам покатились уже не слезы боли, а благодарности.
– Шпашибо, доктор, шпашитель ты мой! Век жа тебя Бога молить буду!
Трудный день клонился к вечеру. Врачи уже заканчивали прием, уставшие, но довольные проделанной работой, когда в ФАП вошел высокий, худощавый мужчина в рясе. Это был настоятель местного храма, отец Валентин. Он держался за правый бок, а его лицо, обычно умиротворенное, было искажено гримасой боли.
– Простите, что беспокою, – сказал он смущенно, обращаясь к медикам тихим напряжённым голосом, – да вот, прихватило что-то, сил нет терпеть.
Пал Палыч попросил батюшку лечь на кушетку и осторожно пальпировал живот. Симптомы были классическими для острого аппендицита: боль, изначально возникшая в верхней части живота, теперь четко локализовалась в правой подвздошной области. Живот был напряжен, как доска, а при быстрой отмене давления после пальпации боль резко усиливалась – положительный симптом Щёткина-Блюмберга.
– Боюсь, отче, у вас аппендицит, – заключил Пал Палыч. – И, судя по всему, острый. Нужна срочная операция.
Отец Валентин заметно побледнел.
– Операция? Здесь?
– Здесь, – твердо сказал Пал Палыч, хотя внутри у него все похолодело от осознания того, на что он решается. – Везти вас в госпиталь слишком опасно, можем не успеть. Промедление грозит разрывом отростка и перитонитом, а это почти верная смерть.
Решение было отчаянно рискованным. Проводить аппендэктомию в условиях, далеких от стерильной операционной, было сродни безумию. Но другого выхода не осталось. На кону стояла жизнь человека, и для Пал Палыча это был не просто врачебный долг, а нечто большее – шанс на искупление, возможность противопоставить смерти, в которой он себя винил, спасенную жизнь.
– Пал Палыч, – в помещение вошла доктор Прошина. – Может быть, давайте, я займусь?
– Нет, Екатерина Владимировна, – уверенно ответил Романенко. – При всём уважении, но это мой пациент. Я его взял, мне и лечить. Но вы можете ассистировать, – он устало улыбнулся.
– Согласна.
Романенко быстро распределил обязанности. Аграфена Кузьминична, с ее невозмутимостью и опытом, должна была стать его операционной сестрой. Доктор Прошина – ассистировать. Саму операцию, поскольку в ФАПе не оказалось палаты для послеоперационного ухода, решили проводить прямо в доме священника, который находился рядом с храмом.
Просторную комнату, где стояла кровать отца Валентина, в считанные минуты превратили в импровизированную операционную. Большой обеденный стол протерли антисептиком, отчего в воздухе запахло резко и чисто. Инструменты, которые нашлись в арсенале медицинской бригады, снова стерилизовали кипячением в большой кастрюле на печи. Пал Палыч, надев перчатки и маску, склонился над пациентом, освещенный ярким светом обычной настольной лампы, которую держал терапевт.
Романенко работал сосредоточенно, отбросив все посторонние мысли. Сейчас существовали только он, пациент и скальпель в его руке. Весь мир сузился до этого небольшого участка на теле священника. Он сделал точный разрез, проник в брюшную полость. Диагноз подтвердился сразу: червеобразный отросток был багровым, воспаленным и увеличенным в размерах. Еще немного, и случилась бы катастрофа. Аккуратно, шаг за шагом, врач выполнил все необходимые манипуляции, удалил аппендикс и наложил швы.
Операция длилась чуть больше часа. Когда все было кончено, и он выпрямился, Пал Палыч почувствовал огромное облегчение и всепоглощающую усталость. Спас жизнь. И в этот момент, в тишине деревенского дома, под мерное дыхание спящего пациента, ему впервые за долгие недели показалось, что непрекращающееся эхо в его голове стало чуточку тише.
– Пал Палыч, отличная работа, – похвалила доктор Прошина.
На следующий день, едва дождавшись окончания утреннего обхода, Романенко направился проведать своего необычного пациента. Отец Валентин лежал в постели, его лицо, еще вчера серое от боли, обрело цвет, а в глазах, несмотря на слабость, теплился живой огонек. Увидев врача, он слабо, но искренне улыбнулся.
– Спасибо вам, доктор, – произнес он тихим, но уже окрепшим голосом. – Вы мне жизнь спасли. Господь послал вас.
– Это моя работа, батюшка, – ответил Пал Палыч, присаживаясь на простой деревянный стул у кровати.
Они помолчали. В комнате пахло сушеными травами и ладаном. Священник неотрывно, но без осуждения, смотрел на врача своими проницательными глазами.
– А у вас, я вижу, на душе камень лежит, – вдруг сказал он мягко, но уверенно. – Тоска в глазах такая, что хоть волком вой. Душа ваша болит куда сильнее, чем мое тело вчера. Поделитесь, может, легче станет.
Пал Палыч вздрогнул, словно от удара. Он не ожидал такой проницательности от сельского священника, так легко разглядевшего за маской профессионального спокойствия его внутренний ад. И вдруг, повинуясь какому-то неодолимому внутреннему порыву, понял, что больше не может носить это в себе. Постоянное чувство вины, подобно кислоте, разъедало изнутри, приводя к апатии, тревожности и низкой самооценке. Ему нужна была не просто помощь, а исповедь.
Анестезиолог говорил долго, сбивчиво, перескакивая с одного на другое, словно прорвало плотину, сдерживавшую поток мучительных мыслей. Рассказал про свой неприглядный проступок, про застукавшего его начфина Кнурова, про безвыходное положение с шантажом, про свою отчаянную и глупую затею с самодельным взрывным устройством, которая обернулась чудовищной трагедией.
Он ничего не утаил, выложил все, что тяжелым, зловонным камнем лежало на его душе, отравляя каждый день и час его существования. Когда наконец замолчал, опустошенный и разбитый, в комнате повисла густая, звенящая тишина. Только было слышно, как потрескивает фитиль в свече. Отец Валентин долго молчал, переваривая услышанное. Его лицо было серьезным и спокойным. Потом он посмотрел на Романенко своими ясными, полными сострадания глазами и сказал:
– Тяжкий грех ты на душу взял, сын мой. Грех отчаяния и гордыни, решив, что можешь вершить суд сам. Но не ты убийца.
– Как это? – опешил Пал Палыч, поднимая на него заплаканные глаза. – Ведь это я… Моё устройство…
– Нет, – твердо, но без нажима перебил священник. – Я вижу твою душу. В ней есть отчаяние, страх, глубокое раскаяние. Но нет в ней злобы и умысла на смертоубийство. Ты хотел напугать, остановить зло, но не погубить человека. А это разные вещи перед Богом. Кто-то другой, с холодным и расчетливым сердцем, воспользовался твоим поступком, чтобы совершить черное дело.
Священник помолчал, давая словам впитаться в истерзанное сознание врача, а потом продолжил:
– Господь милостив. Он видит твое раскаяние и муку. Приблизься.
Анестезиолог подошёл, наклонился.
– Я отпускаю тебе твои грехи, – сказал отец Валентин, медленно совершая над головой Романенко крестное знамение. – Но это не конец твоего пути. Ты должен найти правду и найти того, кто на самом деле убил этого человека. Ибо сказано в Нагорной проповеди: «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся».
Слова священника упали на душу Пал Палыча, как живительный бальзам. Он впервые за много недель почувствовал не удушающий страх и отчаяние, а проблеск надежды. Услышанная от батюшки фраза, понятая им как сильное стремление к справедливости и оправданию перед Богом, давала новую цель. Его жажда теперь была направлена не на самобичевание, а на поиск истины.
Он вышел из дома священника другим человеком. Мучительные качели совести, раскачивавшие между виной и самооправданием, остановились. Груз с души не исчез полностью, но перестал быть неподъемным. Теперь это была не ноша вины, а бремя ответственности за то, чтобы найти истинного убийцу и восстановить справедливость. Он знал, что должен делать.