— Ты мне скажи честно: я умираю? — спросил муж, глядя на меня так, будто я врач, а не его жена.
* * * * *
Мы прожили вместе девятнадцать лет. Классический «пример для подруг»: дом, дача, двое детей, отпуск раз в год, без кредитов по горло. Я, Марина, бухгалтер. Он, Олег, инженер в крупной конторе. Никто вокруг даже не сомневался: «Ну вы‑то точно вместе старость встретите».
И вот он сидит на краю нашей кровати, держит в руках какую‑то синюю бумажку и тяжелее обычного дышит.
— Марин, — протягивает мне лист, — это... Лимфома.
Я читаю, а буквы плывут.
— Врачи что сказали? — выдавливаю.
— Сказали, что шанс есть. Химия, облучение, всё как в кино. — Усмехнулся. — Только в кино у всех волосы быстрее растут.
Почему‑то первой мыслью было не «как мы будем жить», а: «У нас старшему ЕГЭ через год сдавать, чем за универ платить? Младшая в профессиональный спорт пошла. Как я всё это потяну, если…»
Логика включилась немного погодя...
Звонки, поиск врачей, второе мнение, анализы платно, записи в очереди. Домой приходила и падала, но вслух повторяла только одно:
— Олег, мы справимся.
Он кивал, верил. Ну или делал вид...
Первый курс химии прошли тяжело. Его тошнило так, что стены тряслись. Сыпались волосы, лимфоузлы были с кулак. Я узнала все маршруты в онкоцентре, все круглосуточные аптеки района.
Подруги ахали:
— Мариш, ты - героиня! Не каждая так за мужа билась бы.
Я кивала и думала: «А что мне ещё делать? Бросить его в палате одного?»
В какой‑то момент наш старший сын сказал:
— Мам, давай я тебя хоть на день подменю? Схожу к папе вместо тебя?
— Нет, — отрезала. — Ты учись. У тебя жизнь впереди, а у меня… у меня уже семейный стаж. Куда я без нашего папы. - шутила я, чтобы не разреветься.
Олег в это время то цеплялся за меня глазами, то уходил в себя. Но худо‑бедно мы тащили это всё вдвоём. Я искренне верила, что у нас общий фронт: он борется с болезнью, а я — за него.
О том, что у меня не фронт, а треугольник, я узнала совсем случайно.
* * * * *
У нас дома есть общий планшет. Так удобнее: фильмы детям, рецепты мне, мужу — новости и шахматы.
Однажды ночью я не могла уснуть. Пошла на кухню воды налить, вижу — планшет на столе, мигает. Уведомление. «Как ты? Держусь, но без тебя очень тяжело».
Я ткнула, не особо задумываясь. Привычка: посмотреть, может, это пассия сына. Открылся мессенджер. Сверху — контакт «Аня офис». У нас в телефоне полно всего «офис»: «Серёга офис», «Марина офис». Подумала, коллега, спрашивает про здоровье. Первые пару сообщений действительно были про анализы и лечение. А потом…
«Не могу к тебе прийти, Маринка сторожит»
«Скучаю по твоим рукам»
«Как выпишусь, устроим наш ужин. Только ты и я. Без этого цирка семейного»
«Ты у меня единственная, моя любовь»
Чат длиной в год. Фото из кафе, какие‑то селфи в машине. Он с той же улыбкой, с которой когда‑то смотрел на меня.
Я листала, а у меня внутри всё ледяным душем поливалось. Можно было бы выключить, сделать вид, что «не видела». Но палец сам листал дальше. Там было всё: как она «устала быть любовницей», как «Марина заела бытом», как «дети уже большие, поймут», как он собирался «через пару месяцев подать на развод, когда решит вопросы с квартирой».
Год. Целый год до диагноза он жил вот так.
* * * * *
Я вернулась в спальню. Олег спал, худой, лысый, без бровей, с капельницей в руке. Смотрела на него и думала: «Ты сейчас как ребёнок. Беспомощный, зависимый. А ещё — взрослый мужик, который собирался меня поменять на Аню из офиса. Что с тобой делать?»
Первая реакция была дикая: собрать ему сумку и отвезти прямиком к Ане. Что бы вдвоём справлялись.
Вторая волна — стыд: «Так нельзя. Теперь все скажут: бросила мужа, как только он заболел». Я представила свекровь скажет:
— Вот и показала эта твоя Марина истинное лицо. Пока здоров был — жила, а как припекло — выгнала.
Родная мать, скорее всего, сказала бы:
— Потерпи. Болен он. Нельзя в это время копаться в грязном белье.
И ещё была третья мысль: «А если бы он не заболел, я бы вообще так и не узнала? Спокойно уходил бы на “совещания”, а я борщ варила бы и тапочки бы в зубах приносила».
От злости сдавило горло. Но я не стала устраивать сцену в тот же день. Переспала ночь с этими мыслями. Потом ещё раз. И ещё...
Через неделю, когда очередной курс подошёл к концу и стало чуть попроще с его состоянием, я подкралась к нему сзади, как хищница.
* * * * *
Он сидел на кухне, ел овсянку.
Я поставила перед ним чай и сказала:
— Олежа, а у нас с тобой Аня третья в семье, да?
Он замер с ложкой на полпути ко рту.
— Какая Аня? — попытался сделать вид, что не понимает.
— Та, которая «устала быть любовницей». Та, которая ждала, когда ты «решишь вопросы с квартирой». Та, которой жаловался, что «Маринка задолбала бытом». Вспоминаешь?
Он побледнел так, что его и так белая кожа стала почти прозрачной.
— Ты… лазила в мой телефон? — выдохнул он.
— Да ну, что ты, — хмыкнула. — В наш семейный планшет. Ты там всё сам оставил.
Молчание...
Потом попытка:
— Марин, это… всё не так. Это было до… — он кивнул на свои анализы. — До всего этого. Я сам не знаю, зачем. Дурь. Я бы всё сам закончил.
— Угу, — кивнула ему в ответ. — После развода, да?
Он открыл рот, закрыл.
Понял, что отрицать бессмысленно.
— Я не знал, как тебе сказать, — начал он. — Мы с тобой… ты же видела, мы уже жить стали, как соседи. Ты — в своих отчётах, дети, дом. Я — на работе. А с ней я другой... - пауза. — А потом всё это… — снова взгляд на справку. — И я понял, какая она пустая. Когда прижало — рядом оказалась ты, а не она.
— Так, — остановила я его. — Давай вот без этого: «я осознал, кто тут царица». Я не ноготь, который можно нарастить обратно. Я живой человек. И мне больно. Очень.
Он отвёл глаза. Сказал тихо:
— Тогда что? Ты меня сейчас выгонишь?
Я вдохнула. Выдохнула. И неожиданно для себя сказала:
— Сейчас — нет.
Он удивлённо посмотрел.
— Я не собираюсь играть роль «той самой стервы, которая бросила больного», — продолжила. — Ты заболел — я с тобой. В горе и в радость... Помнишь обещание, которое мы друг другу в ЗАГСе давали? Пока ты борешься — я буду рядом. Не ради тебя даже. Даже не ради детей. А чтобы потом люди обо мне плохо не думали, пусть они тебя предателем считают. - Пауза.— Но если ты выкарабкаешься… — тут он как‑то странно вскинулся.
— То есть ты меня на потом оставляешь? — попытался улыбнуться.
— Нет, Олег, — устало ответила. — Я себе даю время решить, готова ли я жить с человеком, который год строил планы на другую жизнь за моей спиной.
Мы больше к этой теме не возвращались. По крайней мере вслух. Дальше была та самая «классика онкологии»: биохимия, очереди, палаты, разговоры с такими же женами в коридорах...
Любовница не звонила. Или звонила, но он при мне он не отвечал. Телефон держал при себе, планшет тоже.
Я общалась с ним как с… пациентом. Не как с мужем. Готовила, убирала, стирала, мазала какие‑то его кремы, следила, чтобы пил вовремя таблетки. Ночью иногда заходила в комнату, смотрела, как он дышит, и ловила себя на мысли: «А ведь если он не выживет, вся эта история про Аню вообще никому не будет интересна. Будет только “бедный Олежек и жена‑героиня”».
И мне становилось мерзко от самой себя. Потому что я вдруг поймала себя на том, что желаю ему… даже в слух боюсь произнести чего. Выжить — значит, всё это потом разгребать: разводиться, делить имущество объяснять детям и родне... Не выжить — значит, всю жизнь провести с ощущением, что последние месяцы я была с ним не от любви, а «потому что так надо».
Красиво? Нет. Честно? Да.
* * * * *
Когда через год врач в очередной раз посмотрел его анализы и сказал:
— Пока ремиссия устойчивая. Если так дальше пойдёт, будете жить, как раньше.
Я усмехнулась: «Как раньше, он жить уже точно не будет»...
Олег вышел из кабинета, сияющий. Обнял меня в коридоре, прижал к себе:
— Слышала? Живём! Всё, Марин, я тебе это всю жизнь буду помнить, как ты меня вытянула!
Раньше от такого я бы раскисла. Сейчас — нет. Дома я сварила борщ, как обычно. Мы поели, он ушёл в зал смотреть футбол. Я пошла доставать чемодан из шкафа. Сложила вещи молча. Рубашки, джинсы, его любимый свитер, который, как я помнила из переписки, «Аня обожает, ведь он - такой стильный». Принесла чемодан в комнату, поставила у двери.
— Ты не куда не собираешься? — спросила я сквозь зубы.
Он оторвался от телевизора:
— В смысле?—
Я кивнула на чемодан к его ногам.
— Ремиссия есть, жить будешь. Значит, помнишь наш разговор?
Он выключил звук, уставился на меня.
— Марин, ты серьёзно сейчас? — голос сорвался. — Я только‑только… Мы только‑только вылезли из этого ада, а ты…
— А я не вылезала, — спокойно сказала. — Я в нём все эти месяцы жила. Так что, давай... Бери ходули в хватули и уматывай отсюда.
— Подожди! — он вскочил. — Я же… я же с ней всё закончил! Ты же видела, я ей не звонил, ничего не было!
— Ты с ней не закончил, — перебила я. — За тебя это сделала онкология. Если бы не диагноз, ты сейчас, возможно, жил бы у неё. Или бегал бы туда‑сюда. Болезнь тебя остановила, а не совесть.
Он открыл рот, закрыл. Сел.
— И что дальше? — наконец спросил. — Ты выгонишь меня? Детям что скажем? Маме моей? Твоей?
Я пожала плечами:
— Детям скажем правду, что отец - кобель. Маме скажу: что «я лучшие годы на него потратила». А что скажет твоя мама — это уже ваше с ней дело.
Пауза повисла такая, что слышно было, как сосед чихает.
В итоге он ушёл. Тихо, без скандалов. Снял себе квартиру ближе к работе. До Ани, как я потом краем уха слышала, всё‑таки добрался. То ли они сошлись окончательно, то ли нет — не знаю. Не слежу.
Дети…
Старший сказал:
— Мам, если ты после всего этого решила уйти, значит, у тебя были на это причины. Я видел, как ты его вытаскивала.
Младшая плакала и спрашивала:
— А что? Папа умер? — ей мы объясняли дольше. Что «нет, жив, просто мы теперь будем жить отдельно».
Свекровь, соблюдала нейтралитет, а моя мама старалась вообще не поднимать эту тему.
Сейчас прошло уже три года. Олег, слава богу, живёт, работает, иногда видится с детьми. Со мной здоровается вежливо, глазами не бегает.
Жизнь конечно же продолжается. Но иногда мне кажется: "может мне это всё приснилось?"
Благодарю за каждый лайк и подписку на канал!
Приятного прочтения...