Дружба Лизы и Натальи, рождённая в грязи окопов, закалялась в огне повседневных военных будней. Это была не сентиментальная привязанность, а суровая, молчаливая необходимость, сродни тому, как два ослабших путника в степи идут, опираясь друг на друга. Они редко говорили о высоком, сил не было, да и не нужно было. Их общение заключалось в действиях. Наталья, возвращаясь с ночного дежурства в госпитале, тихо ставила на табуретку кружку с принесенной из больничной кухни тёплой брюквенной похлебкой. Лиза, замечая, что у подруги совсем сносились валенки, незаметно подшивала к подошве куски старого коврика. Они делились последним, не делая из этого трагедии , это было правилом выживания.
Наталья нянчилась с Лизиными детьми. И каждый раз, когда она укачивала на руках Аннушку, чувствовала не испытанную материнскую любовь. Как мать любит свое дитя, так и Наталья полюбила Колю и Аннушку. Бог не дал ей детей, но дал возможность полюбить чужих, как своих.
Лиза продолжала работать на заводе. Летом было еще ничего. Но лето прошло, пришла осень с нудными дождями. Потом снова закружили в воздухе снежинки. Морозы не заставили себя долго ждать. Огромный цех не отапливался. Промёрзшее помещение с заледенелыми стёклами, где дыхание тут же превращалось в иней. Руки прилипали к металлу станков. Ноги коченели от холода. Гул машин стоял такой, что заглушал даже мысли. Лиза стояла у конвейера, собирая детали для снарядов. Руки её, когда-то знавшие нежность к детям и тепло домашнего хлеба, теперь стали жёсткими и чёрными от машинного масла. Сознание отключалось, оставался лишь автоматизм движений и одно желание, дожить до перерыва, чтобы получить свою миску похлебки да кружку кипятка и кусок хлеба, похожего на липкую глину.
Иногда кто-то падал в обморок от голода и усталости. Поднимали, отводили в сторону, давали время хоть немного передохнуть и снова к станку. Война не ждала. Шли бои. Фронт ждал снаряды. Их нужно было все больше и больше, но рабочих рук не хватало. Мужчины все на фронте. У станков женщины да старики. А еще подростки, даже дети, которые засыпали от усталости прямо у станков.
Город за окнами завода был серым и пустынным. Зима сковала его в ледяной панцирь. На улицах сугробы, смешанные с сажей и мусором. Прохожие, закутанные во все, во что можно закутаться,, что можно было найти, спешили по своим делам, сгорбившись от холода и тревоги. Из труб работающих заводов валил черный, жирный дым, единственный признак жизни в этом застывшем царстве голода.
Иногда по ночам прожектора шарили по небу. Хоть и откатился фронт уже далеко от Рязани, но немцы все никак не могли смириться с потерей, с тем, что пришлось отступить. Город, хоть и далеко от фронта, жил в напряженном ожидании налетов. Иногда фашистским самолетам удавалось сбросить бомбы. Лиза после этих взрывов в страхе бежала после работы домой. Проходила сперва мимо яслей, в которых были ее дети. Останавливалась на минутку, смотрела в темные окна. Радовалась, что малыши ее под присмотром, что спят и накормлены. Пусть не досыта, пусть той же похлебкой в которой плавает несколько кусочков картошки да капусты, но все равно накормлены.
Запыхавшись она подбежала к своему домику, радуясь, что тот цел и невредим. Дома Наталья уже поджидала ее.
- Ты что, будто волки за тобой гнались? Аж запыхалась вся. Что у тебя опять случилось?
Лиза принялась рассказывать, как ей бывает страшно, когда рвутся снаряды. Ведь любой из них может попасть в дом, в ясли или на завод. Вот и не работается ей спокойно после этого. В голове что только не подумает. Поэтому и бежит домой что есть духу.
- Это сейчас что, это и не бомбежки вовсе. Вот раньше, когда немцы под Рязанью стояли, вот страх то был. Хоть и страшно, а работать то все равно надо было.- успокоила подругу Наталья. - А тут залетел какой то бешеный самолет, сбросил бомбы, да и дал деру обратно. Зенитки то до сих пор стоят. Вот и боится фриц соваться.
Однажды случилось непоправимое. Лиза, отстояла многочасовую очередь за хлебом по карточкам. Народу, как всегда было много. Люди толпились, ругались, не пропускали без очереди. Откуда ни возьмись, в магазине появилось несколько парнишек, подростки лет пятнадцати, видимо военные беспризорники.Они толкались, продвигаясь поближе к прилавку, расталкивали людей, огрызались на замечания. Кто то в конце очереди кричал, чтоб вызвали постового.
Лиза в это время выбиралась из толпы, сгрудившейся возле прилавка. Она как раз только что отоварилась и прижимала к груди сумку с завернутым в тряпицу драгоценным пайком. Ей было страшно, как бы в этой неразберихе не выхватил кто сумку. Поэтому она отчаянно расталкивала наседавших мальчишек, толкала их, они толкали ее. Когда вышла, сумка с пайком была в руках. Лиза облегченно выдохнула. А потом она лихорадочно засунула руку во внутренний карман своего пальто. Она обмерла в тот же миг. Холодный ужас, острее любого ножа, пронзил её. Карточки! Хлебные, продуктовые. Их не было. Без них верная смерть. Она металась по магазину.
- Украли! Люди, карточки украли. Помогите. Что делать то. Украли. - кричала Лиза, как в беспамятстве. Но люди только глаза отводили.
Никто ничего не видел. Пока Лиза металась по магазину, еще две женщины закричали, запричитали, что украли карточки. Всем стало ясно теперь, что это дело тех парнишек, что устроили потасовку возле прилавка. Постовой, которого все таки вызвали, прибежал, свистел в свисток не понятно зачем. Выслушал и только пожал плечами. Для порядка он все таки переписал жертв этих воришек. Сказал, что будут искать. Но все понимали, , пожалуй, ищи ветер в поле. Парней тех уж и след давно простыл. Как и не бывало их тут.
Лиза шла домой, глаза застилали слезы, которые катились сами собой. Украли. Одно успокаивало, что в яслях дети будут сыты, с голоду не умрут. Но этот хлеб. Она сушила из него сухарики и в те редкие дни, когда получалось забрать малышей домой, она выдавала им эти крохотные кусочки, а дети сосали их как конфету. И продуктовые карточки на неделю. Все, все украли.
Дома Лиза сидела уставившись в одну точку. Слезы видимо все были выплаканы. Сегодня она должна была идти на работу в ночь. Но никакие дела дома не делались. Дверь скрипнула. Вошла Наталья, отработавшая свою смену. Взглянув на Лизу, она всё поняла без слов.
- Украли? - коротко спросила она.
Лиза лишь кивнула, не в силах вымолвить слово. Помолчала, потом заговорила.
- Я ведь что думаю. Рядом со мной у станка стоит парнишка, ему лет тринадцать, а то и меньше. Махонький, как воробышек. Работает наравне с большими. Только бывает засыпает у станка ночью. Но мастер его не ругает. Понимает ведь, что дите это еще. Ему бы колесо по улице катать, да в казаков-разбойников играть. А он работает. Говорит, раз отец на войне, то он вместо него должен работать. А эти, пришли толпой, у баб украли карточки. Ведь знают, паршивцы, что те не только себя, детей малых кормят этим хлебом. И украли. Неужели Бог их не покарает за это. Как жить то, когда такие по земле ходят.
Наталья слушала ее. Понимала, всю горечь, всю обиду своей подруги. Понимала, что та еще и казнит себя за то, что проворонила, надо карточки было понадежнее прятать. Она не стала читать Лизе нотаций, не стала жалеть.
- Тебе в смену скоро идти. Поешь сперва. Не переживай, проживем. Ребятня в яслях с голода не помрут. А мы с тобой выдюжим, чай не впервой.
Они ели завариху с лебедой. Лиза немного пришла в себя, начала успокаиваться. Карточки на неделю. Два дня уже были отоварены. Пять дней без хлеба. Это не так уж и много.
Но Наталья не думала сдаваться. Она действовала. На следующий день она пошла в заводоуправление, в профком. Встала перед начальником, суровым, не спавшим третьи сутки мужчиной.
- Человек пропадёт. Двое детей., сама здесь на заводе по двенадцать часов работает, - говорила она без эмоций, глядя ему прямо в глаза. Найти вора, да никто и искать их не будет. У милиции и без этого дел хватает. Не найдут. Восстановите хоть часть. Христа ради.
Чудом, усилием воли, ей удалось выхлопотать временные, дополнительные талоны на детей. Это была капля в море, но она давала шанс. С этого дня их и без того скудный паек стал совсем микроскопическим. Они ели жидкую завариху из муки и воды. Лебеда и крапива, которую насушили на зиму, заканчивалась. Берегли траву для детей. Но женщины выжили, голодные пять дней прошли. Там получила Лиза карточки на следующую неделю. Пусть на них и давали крохи, но все равно, хоть как то можно было выдержать, пережить это трудное время.
Их спасла весна. Первая робкая трава, крапива, лебеда. Они ходили на пустыри, на развалины, собирали всё, что можно было есть. Варили супы из подорожника и одуванчиков.
В эти страшные недели письма от Сергея приходили редко, но были той самой ниточкой, что держала Лизу в этом мире. Он не знал об их беде, не знал, как голодали., когда украли карточки. Лиза не писала ему об этом. Наоборот, уверяла, что не голодают. Не хотела, чтоб там, на фронте, Сергей еще и из за этого переживал.
А он писал о своих окопных буднях, о том, как скучает по ним, как верит в Победу. Эти письма, пахнущие дымом и порохом, Лиза перечитывала вслух детям. Они слушали ее. Хоть Аннушка и не понимала еще, но Коля, которому к тому времени было уже четыре года, все понимал. И обещал, что как вырастет, так тоже пойдет на войну вместе с отцом. И всех-всех немцев перебьет.
Как-то раз майским вечером, когда солнце уже пригревало по-настоящему, Лиза и Наталья сидели на завалинке у своего флигелька. Дети играли в пыли рядом.
- Знаешь, - тихо сказала Наталья, глядя на розовеющее небо, - я иногда думаю, что это Миша прислал мне тебя. Чтобы я не одна была. Чтоб и дети были возле меня, и твоя поддержка.
Лиза молча взяла её руку, исхудавшую, с проступающими венами. Они сидели так молча, две изможденные тени на фоне руин. Война отняла у них всё. Но она же подарила им друг друга. И это было всем.