Утро встретило деревню Заречье первыми робкими лучами весеннего солнца. Время текло медленно. Каждый день был похож на предыдущий: утренний туман над рекой, мычание коров на пастбище, скрип ворот. Но в воздухе уже витало предчувствие перемен.
В новом доме на краю деревни жила молодая семья — Анна и Сашка. Их изба, построенная после пожара, стояла чуть в стороне от других домов, словно наблюдая за жизнью деревни со стороны. В доме царила особая атмосфера — запах свежей древесины, детского плача и печного тепла.
Маленький Матвей рос не по дням, а по часам. Его звонкий смех часто раздавался в избе, разбавляя тишину деревенской жизни. Анна с гордостью смотрела на сына, но в её глазах всё ещё читалась тень той решимости, что привела её к браку с Сашкой.
Сашка же всё чаще уходил из дома, находя утешение в работе. Он помогал Степану Игнатьевичу в совхозе, трудился на стройках, лишь бы не оставаться наедине со своими мыслями. Его сердце всё ещё принадлежало той, другой, но долг и ответственность перед семьёй держали крепче любых цепей.
В тот год в Заречье началось великое дело — электрификация. По деревне поползли слухи о том, что скоро в каждом доме будет свет. Пётр Семёнович, агроном, привёз чертежи и планы. Вся деревня ожила в предвкушении перемен.
Сашка вызвался помогать в установке столбов. Каждое утро он вместе с другими мужиками тянул тяжёлые брёвна, вбивал опоры, поднимал провода. В эти моменты он чувствовал себя частью чего-то большего, чем его личная драма.
Однажды вечером, когда работа была закончена, Сашка вышел покурить у нового столба. Сигарета тлела в пальцах, а он смотрел на тянущиеся к горизонту провода. Они казались ему нитями судьбы, соединяющими прошлое с будущим.
— Ну что, Ковалев, — раздался голос Степана Игнатьевича, — скоро у тебя в доме будет свет.
Сашка кивнул, не оборачиваясь.
— Думаешь, это изменит что-то? — спросил он, больше у себя, чем у председателя.
— А как же! — оживился Степан Игнатьевич. — Свет — это новая жизнь. Это будущее.
В тот памятный вечер Заречье затаило дыхание. Степан Игнатьевич лично провернул рубильник на трансформаторной будке, и по деревне пробежала волна электрического тока.
Анна с замиранием сердца наблюдала, как Сашка вкручивал первую лампочку в новый патрон. Она была непривычно тяжёлой, с толстым стеклом, и казалась пришельцем из другого мира.
— Ну-ка, дай я проверю! — пробасил Филимон Кузьмич Варваре, подходя к выключателю.
Щелчок. И в избах вспыхнул свет — неяркий, подрагивающий, словно не решаясь показать свою силу. Матвей, до этого мирно сопевший в люльке, вдруг проснулся и уставился на светящийся шар широко раскрытыми глазами. В их доме светился новый электрический свет — холодный, ровный, совсем не похожий на трепетное пламя керосиновой лампы.
Мальчик потянулся ручонками к лампочке, а Анна улыбнулась — впервые за долгое время искренне и открыто.
— Гляньте-ка! — воскликнула Анна, не скрывая восторга. — Будто солнышко в избе!
Сашка смотрел на них и понимал — жизнь продолжается. И пусть не всё сложилось так, как мечталось, но в этом новом свете, возможно, появится место и для счастья, и для любви, и для прощения.
А провода, протянутые над деревней, словно говорили: «Всё меняется. Всё движется вперёд. И даже в самой тёмной ночи найдётся свет».
Сашка, стоявший у окна, заметил, как за огородом собираются соседи. Они перешёптывались, показывали пальцами на светящиеся окна.
На следующее утро у колодца было не протолкнуться. Клавка, Глашка и другие бабы обсуждали невиданное чудо:
— А правда, что эта лампочка денег стоит? — спрашивала Марфа Семёновна.
— Да какие там деньги! — отмахивалась Офимья. — Главное, чтоб не спалила избу!
— А я слыхала, — вставила Зина, — что от электричества волосы выпадают!
Варвара, проходя мимо, не выдержала:
— Бабы, вы как малые дети! Свет — он для добра, не для вреда!
Вечером у дома Ковалевых собралась целая толпа. Михей притащил свою гармонь, и пока одни мужики проверяли проводку, другие уже затевали танцы при электрическом свете.
— А ну-ка, сыграй, Михей! — крикнул Демьян Петрович. — С электричеством и плясать веселее!
Степан Игнатьевич, довольный результатом, обходил избы, проверяя работу освещения. В доме Марьи Петровны, учительницы, лампочка никак не хотела гореть ровно.
— Да у вас тут, поди, проводка кривая! — ворчала Марья Петровна.
— Не кривая, а новая! — смеялся Пётр Семёнович. — К новому надо привыкнуть!
Дни шли, и лампочки учились гореть ровно. Они освещали вечерние посиделки, помогали женщинам шить и прясть, давали свет детям, делающим уроки. Даже Пахом-дурень перестал бояться электричества, хотя первое время обходил светящиеся провода стороной.
Анна заметила, как изменилось отношение Сашки к этому новшеству. Он часто задерживался у выключателя, словно изучая чудо техники. А однажды, когда Матвей испугался грозы, Сашка включил свет и сказал:
— Видишь, сынок? Это наш свет. Он нас защищает.
Лампочка в центре избы то тускнела, то разгоралась ярче, словно привыкая к своей новой роли. Матвей, сидя на руках у матери, с интересом наблюдал за этим танцем света и тени.
И в этот момент Анна поймала себя на мысли, что, может быть, не только лампочки учатся гореть ровно…
Сашка медленно шагал по деревенской улице, вглядываясь в яркие окна домов. Электрические лампочки, словно маленькие солнца, разгоняли вечернюю тьму. В каждом окне теплилась своя история, своя жизнь.
Его взгляд остановился на собственном доме. За занавесками виднелись силуэты Анны и Матвея. Малыш, вероятно, уже спал, а Анна, как обычно, сидела у окна.
«Раньше все было по-другому», — подумал Сашка, наблюдая, как в соседнем доме Марфа Семёновна доит коров при ярком свете.
В последнее время в голове Сашки всё чаще возникала одна и та же мысль. Он давно мечтал о пасеке. Пчёлы всегда его завораживали — эти маленькие труженики, создающие настоящее чудо природы. Может быть, это станет его делом, его призванием?
Он зашёл в дом. Анна, заметив его задумчивость, спросила:
— О чём задумался, Саш?
— Да так, — уклончиво ответил он, — мысли разные…
В избе было тепло и уютно. Новый свет, пусть и подрагивающий временами, создавал особую атмосферу. Матвей посапывал в своей люльке, а Анна, заметив, что муж не в духе, не стала допытываться.
На следующий день Сашка отправился к Степану Игнатьевичу. Председатель, выслушав идею о пасеке, одобрительно кивнул:
— Дело хорошее. Пчёлы — они и мёд дают, и деньги в семью. Только хлопотное это дело, Сашок.
— Я справлюсь, — твёрдо ответил Сашка.
Он вошёл в дом, где его ждали — там, за закрытыми шторами, где начиналась его новая жизнь, где рос его сын, где была женщина, которая стала его судьбой.
«Может, не всё так плохо», — подумал он, глядя на мирно спящего Матвея. А завтра… Завтра он начнёт воплощать свою мечту о пасеке. Ведь даже в самой тёмной ночи есть место свету.
В избе Ковалевых царила привычная тишина. Анна накрыла на стол, расставила тарелки, разговор так и не завязывался. Между супругами, как и прежде, лежала невидимая стена недопонимания.
Сашка машинально размешивал ложкой в тарелке, глядя куда-то в сторону. Его мысли были где-то далеко, в своих заботах и думах. Он уже представлял, как будет обустраивать пасеку, где возьмёт ульи, сколько семей пчёл сможет завести.
Анна, наблюдая за мужем, впервые за долгое время почувствовала прилив смелости. Она долго собиралась с мыслями, прежде чем произнести то, что могло изменить их жизнь.
— Саша… — начала она тихо, и её голос прозвучал неожиданно твёрдо. — Нам надо поговорить.
Сашка поднял глаза, и в них промелькнуло удивление. Анна редко обращалась к нему так прямо.
— Я… — она на мгновение запнулась, но затем выпалила: — Я беременна.
В избе повисла тяжёлая тишина. Сашка медленно отложил ложку, его лицо выражало смесь эмоций — от удивления до тревоги.
— Как? — только и смог вымолвить он.
Анна опустила глаза, теребя край скатерти.
— Так бывает, — просто ответила она. — Матвей растёт, а тут… новое чудо.
Сашка молчал, переваривая новость. В его голове крутились мысли, словно шестерёнки старого механизма. Второй ребёнок… Это означало ещё большую ответственность, ещё больше забот.
— И что теперь? — наконец спросил он, глядя в окно, где уже темнело.
Анна подняла глаза, в которых читалась решимость:
— Теперь у нас будет ещё один ребёнок. И нам придётся научиться жить вместе, разговаривать друг с другом. Ради них.
Сашка ничего не ответил. Он просто кивнул, словно принимая неизбежное. В этот момент он понял, что их жизнь снова меняется, и на этот раз у него нет выбора — только принять и двигаться дальше.
Сашка не знал, как реагировать на новость. Радостью это известие не казалось — слишком много вопросов роилось в голове, слишком тяжела была ноша ответственности.
Спасение пришло неожиданно — в дверь постучали. Варвара пришла забрать Матвея на прогулку. Анна, стараясь скрыть волнение, пригласила свекровь на чай.
Варвара вошла в избу. Её острый взгляд скользнул по неубранному столу, запылённым окнам, неухоженному углу. Она знала: когда в доме нет тепла и любви, руки хозяйки не тянутся к хозяйству.
Анна, словно почувствовав осуждение, опустила глаза. Действительно, последнее время она всё чаще находила причины уйти из дома — то к подругам, то на речку, то просто гулять по деревне. Хозяйство шло кое-как, без души.
Пока Анна хлопотала с самоваром, Варвара подошла к окну. Её взгляд остановился на дворе — неубранный мусор, прошлогодняя листва, прелая солома в углу. Она повернулась к Сашке, который всё ещё сидел за столом в оцепенении.
— А ну-ка, Александр, — строго произнесла она, — не дело это — двор в запустении держать. Пора бы уж навести порядок.
Сашка поднял глаза, встретившись с проницательным взглядом матери. Он знал, что она права. И дело было не только в хозяйстве — в их доме царила какая-то неправильность, какая-то пустота.
Пока женщины пили чай, Варвара незаметно наблюдала за невесткой. Анна старалась держаться спокойно, но её выдавали руки, нервно теребящие край передника. Свекровь понимала: не всё ладно в молодой семье, но вмешиваться слишком явно боялась — знала, что гордость у обоих крепкая.
Когда пришло время уходить, Варвара задержалась у порога. Её взгляд скользнул по неубранному столу, по немытым окнам, и она тихо произнесла:
— Хозяйство — оно как душа дома. Не будешь за ним следить — всё разладится. А вам, гляжу я, сейчас крепкий дом нужен как никогда.
Тихий вечер опускался на деревню. Анна присела на скамейку у калитки, где обычно отдыхала.
— Маменька, — начала Анна, опустив глаза, — есть у меня новость…
Варвара внимательно посмотрела на сноху, не выказывая лишних эмоций:
— Что же за новость такая?
— В положении я, маменька, — тихо произнесла Анна, теребя край платка.
Варвара лишь слегка приподняла брови, сохраняя невозмутимость:
— Ну что ж… Поздравляю, доченька. Как самочувствие-то?
— Спасибо, маменька, — Анна подняла глаза, — всё хорошо. К бабке Офимье ходила, она подтвердила.
— Хорошо, — сдержанно кивнула Варвара. — Сашке-то сказала?
— Да, сейчас как раз перед вами.
— Ну что ж, — Варвара поднялась со скамейки, — дай бог всего доброго. Рада за тебя, доченька.
Она перекрестила Анну и, не проронив больше ни слова, направилась к своему дому. Анна осталась сидеть у калитки, обдумывая эту негромкую, но важную беседу с матерью. Вечерний ветер шелестел листвой, словно разделяя с ней эту тайну.
А за окном уже сгущались сумерки, и первые звёзды начинали загораться на небе, словно давая надежду на лучшее будущее.
Раннее утро разливалось над рекой нежным розовым светом. Первые лучи солнца касались водной глади, рисуя на ней причудливые узоры. В это время на берегу уже можно было увидеть Сашку, который выводил лошадей на водопой.
Он стоял без рубашки, и утренний ветерок играл его волосами. Табун послушно следовал за своим пастухом, фыркал и потягивался, наслаждаясь прохладой реки. Лошади знали Сашку — он умел найти подход к каждому скакуну, чувствовал их настроение, понимал без слов.
В этот момент из-за кустов появилась Настя — шустрая девчонка с ведром белья. Она всегда выбирала утренние часы для стирки, чтобы успеть до жары. Увидев Сашку, она не смогла сдержать улыбку:
— О, наш красавец-пастух уже на посту! Небось, все девки в деревне спят и видят, как ты тут с лошадками возишься?
Сашка только усмехнулся, не отрывая взгляда от табуна:
— А ты, смотрю, не спишь. Небось, специально встала пораньше, чтобы меня подразнить?
— Да что ты! — притворно возмутилась Настя. — Просто бельё само себя не постирает. Хотя… может, и правда ради тебя встала. Вдруг ты опять без рубашки будешь?
Она плеснула водой из ведра, нарочно обрызгав его. Сашка лишь покачал головой, но в глазах его плясали смешинки:
— Смотри, Настя, так и до беды недалеко. Лошади могут ревновать.
— Ой, да твои лошади меня любят больше, чем тебя! — парировала она, принимаясь за стирку. — Вон, Сивый уже ко мне идёт, просит морковку.
Действительно, Сивый приблизился к Насте, словно подтверждая её слова. Девчонка угостила животное морковкой, продолжая подшучивать:
— А говорят, ты теперь пчёлами занялся? Не боишься, что они тебя покусают?
— А ты боишься, что я тебя подразню? — ответил он её же монетой.
Их перепалка продолжалась, пока солнце не поднялось выше. Настя, закончив со стиркой, собралась уходить:
— Ну всё, красавец-пастух, мне пора. Только смотри, без рубашки не простудись. А то кто же тогда за лошадками ухаживать будет?
— Не переживай, — улыбнулся Сашка, — я крепкий. А ты аккуратней с бельём, а то знаю я тебя — опять что-нибудь упустишь в реку.
— Ой, вот ещё! — фыркнула Настя, но в её глазах плясали озорные огоньки.
Когда она скрылась за деревьями, Сашка ещё долго смотрел ей вслед, улыбаясь. Эти утренние встречи стали своеобразной традицией, разбавляя однообразие деревенской жизни лёгкой искрой веселья.
А река всё текла, отражая в своих водах и утреннее солнце, и беззаботное настроение молодых людей, и красоту просыпающейся природы.
С тех пор Сашка начал специально приходить пораньше к реке. Он знал: скоро появится Настька с ведром белья, и их утренние встречи станут ещё одним поводом для радости в его однообразной жизни.
Рассвет окрашивал небо в нежные тона, когда они сидели на мягкой траве у реки. Табун пасся неподалёку, а молодые люди молчали, наблюдая, как солнце поднимается над горизонтом. В эти минуты весь мир словно останавливался, оставляя только их двоих наедине с природой.
Лёгкий ветерок играл с волосами Настьки, выбивая непослушную прядь из косы. Сашка, сам того не осознавая, протянул руку, чтобы поправить локон. Их взгляды встретились на мгновение, и в его глазах отразилось что-то новое — то, чего он сам боялся признать.
Настька, почувствовав тепло его прикосновения, резко отвела глаза. Её щёки вспыхнули румянцем, и она, словно опомнившись, схватила таз с бельём:
— Всё, мне пора! И так засиделась тут…
Не дожидаясь ответа, она быстро поднялась и почти бегом направилась к деревне. Сашка смотрел ей вслед, не в силах пошевелиться. Что это было? Простое движение или начало чего-то большего?
Он знал, что дома его ждёт Анна, ждёт ребёнок, ждут обязанности. Но сердце предательски замирало при мысли о Настьке, о её смехе, о том, как она поддразнивала его.
Когда табун напился, Сашка повёл лошадей обратно на конюшню. В голове крутились мысли о том утреннем моменте, о прикосновении к её волосам, о том, как она убежала, словно пойманная птичка.
Вечером, глядя на спящего Матвея, он понимал, что запутался. Его чувства, словно клубок ниток, разматывались, открывая то, что он так долго пытался скрыть даже от самого себя. Но разве можно убежать от того, что живёт в сердце?
А утро снова встречало его розовым светом над рекой, и он знал — Настя придёт. И снова они будут сидеть на траве, наблюдая за рассветом, и снова между ними будет витать что-то неуловимое, что-то, чего он не мог объяснить даже себе.
Свист Сашки прорезал утреннюю тишину, и лошади послушно собрались вокруг него. Он провёл рукой по шее своего любимого жеребца, проверяя, всё ли в порядке. Сегодня особенный день — отбирают лучших коней для выставки на ВДНХ.
В деревне все знали об этом событии. Степан Игнатьевич, председатель, лично руководил отбором. Его седые усы топорщились от гордости, когда он осматривал каждый табун.
— Ну-ка, покажите мне своих красавцев! — командовал он, прохаживаясь между лошадьми. — Нам нужны самые лучшие, самые породистые!
Пётр Семёнович, агроном, помогал в отборе. Вместе они осматривали каждого кандидата: проверяли родословную, оценивали экстерьер, смотрели на движения.
— Вот этот гнедой — загляденье! — восхищался председатель, поглаживая холку одного из жеребцов. — Какая стать, какой характер!
Сашка стоял в стороне, но внимательно следил за процессом. Он знал каждого коня, мог рассказать об их привычках, характере, особенностях.
— А что скажешь, Александр? — обратился к нему Степан Игнатьевич. — Кого бы ты предложил?
Сашка задумался на мгновение:
— Вороной жеребец из последнего приплода — он быстрый, с отличным телосложением. И мерин серый, трёхлетка — спокойный, но сильный.
Председатель кивнул, записывая предложения:
— Молодец, знаешь своё дело. А ведь были сомневающиеся, когда мы начинали восстанавливать конезавод после войны.
К полудню список был составлен. Пять лучших лошадей деревни отправятся представлять их хозяйство на всесоюзной выставке. Степан Игнатьевич не скрывал своей радости:
— Это не просто кони — это гордость нашего совхоза! Каждый из них — результат труда многих людей.
Вечером в клубе устроили небольшое торжество. Варвара напекла пирогов, Марфа Семёновна принесла домашнее варенье. Все собрались поздравить тех, кто участвовал в отборе, и порадоваться успеху.
Сашка сидел в углу, думая о том, как далеко шагнуло их хозяйство. От разрухи военных лет до всесоюзной выставки — это был путь, достойный уважения. И он, простой конюх, стал частью этой истории.
А в глазах Степана Игнатьевича светилась та особенная гордость, которую может понять только человек, вложивший душу в своё дело. Гордость за свой труд, за своих людей, за то, что смог поднять хозяйство с колен и привести его к такому успеху.
В обеденный перерыв Сашка направился домой. Солнце стояло высоко, припекая макушку, но он не замечал жары — мысли были заняты предстоящим днём.
На деревенской улице, в тени старых берёз, он заметил Варвару. Она гуляла с маленьким Матвеем, который, как обычно, пытался делать свои первые шаги. Малыш то и дело падал на попу, но тут же поднимался, упрямо продолжая свои попытки.
— Ба-ба! — радостно лепетал он, протягивая ручки к бабушке.
Сашка, увидев эту картину, не смог сдержать улыбку. Его сердце вдруг сжалось от нежности. Он ускорил шаг, подошёл ближе:
— Эй, Матвейка, куда это ты без отца уходишь?
Малыш, заметив отца, заулыбался во весь рот, показывая свои редкие зубки. Варвара, улыбаясь, уступила место:
— Вот, шалун растёт. Всё пытается ходить, да только падает чаще, чем стоит.
Не говоря ни слова, Сашка подхватил сына на руки. Матвей радостно захлопал в ладоши, когда отец посадил его на плечи:
— Папа! Папа!
Ребёнок залился звонким смехом, хватаясь за отцовские волосы. Сашка шёл по улице, чувствуя, как внутри разливается тепло.
— Ну что, богатырь, — прошептал он, — не боишься высоты?
Матвей в ответ только хохотал, глядя на мир с новой высоты. Его смех был таким искренним и чистым, что даже хмурые облака, казалось, расступились, пропуская солнечные лучи.
Варвара шла рядом, наблюдая за этой сценой с мягкой улыбкой. Она знала: то, что происходит сейчас, важнее любых слов. Связь между отцом и сыном крепла на глазах, и это давало надежду на лучшее будущее.
Они дошли до дома, и даже когда Матвей был спущен на землю, он продолжал держаться за отцовскую руку, словно боясь отпустить. А Сашка, глядя на это маленькое доверчивое существо, впервые за долгое время почувствовал себя по-настоящему живым.
Варвара не могла оторвать глаз от этой картины: Сашка с Матвеем, такие похожие — тот же вздёрнутый нос, те же ямочки на щеках, когда смеются. Сердце матери наполнилось теплотой и гордостью.
— Глядите-ка, — тихо произнесла она, — как две капли воды похожи. И характером, небось, такой же упрямый вырастет.
Сашка, услышав слова матери, остановился и посмотрел на сына. Впервые он так открыто наслаждался моментом, не думая о проблемах и заботах.
— А знаете что? — вдруг оживилась Варвара, её глаза заблестели от волнения. — У меня для вас новость. Валя приезжает.
Сашка напрягся, услышав это имя. Валя… Он вспомнил ту, которую он всё ещё хранил в своём сердце.
— Её отправляют на север, — продолжала Варвара, не замечая перемены в настроении сына. — Там новая стройка начинается, аэропорт будут возводить. Жизнь-то не стоит на месте, всё движется вперёд.
Матвей, почувствовав напряжение отца, потянул его за руку.
— Она хочет повидаться со всеми перед отъездом, — добавила Варвара, наблюдая за реакцией сына. — Неделя отпуска, говорит, выдалась.
Сашка молча кивнул, стараясь скрыть свои чувства. В его душе вихрем проносились воспоминания, надежды и страхи.
— Ну что ж, — произнесла Варвара, видя, что сын погрузился в свои мысли, — пойду я. А вы погуляйте ещё, пока тепло.
Она медленно пошла прочь, но перед тем как скрыться за поворотом, обернулась. Сашка всё ещё стоял, держа сына за руку, и смотрел куда-то вдаль, словно пытаясь разглядеть там своё будущее.
Матвей, не понимая причин молчания отца, снова потянул его: — Папа!
И Сашка, встряхнувшись, словно очнулся от наваждения. Нужно было жить дальше, растить сына, строить будущее. Даже если прошлое вдруг решило напомнить о себе.
Сашка с Матвеем направились к дому. Малыш всё время пытался вырваться, чтобы исследовать каждый кустик и камешек на пути, но отец крепко держал его руку.
В это время Варвара, погруженная в свои мысли, шла в контору. Она знала, что там сейчас кипит работа — оформляются все необходимые документы для отправки лошадей на ВДНХ.
Войдя в помещение, она застала Степана Игнатьевича в самом разгаре торжества. Председатель расхаживал по комнате, размахивал руками и рассказывал всем желающим о достоинствах отобранных лошадей. Его усы топорщились от гордости, а голос гремел на весь этаж.
— Да вы только представьте себе! — вещал он, обращаясь то к одному, то к другому работнику. — Такого качества лошадей в области ещё поискать надо! Каждая — просто произведение искусства!
Варвара, привыкшая к его пышным речам, только усмехнулась:
— Лопнешь от важности, Степан Игнатьич! — сказала она, проходя к своему столу.
Председатель, заметив её, приосанился ещё больше:
— А что ж, Варвара Петровна! Есть чем гордиться! Наши кони — лучшие!
— Не зазнавайся, — строго ответила она, раскладывая бумаги. — Без людей твоих старателей ничего бы не вышло.
Степан Игнатьевич, хоть и любил покрасоваться, был человеком справедливым. Он кивнул, признавая её правоту:
— То верно говоришь. Вся деревня вложила душу в это дело.
Пока Варвара оформляла документы, председатель продолжал рассказывать о предстоящих планах по развитию конезавода. Его энтузиазм был заразителен, и даже она, видавшая виды, не могла не проникнуться важностью момента.
В конторе царила особая атмосфера — атмосфера общего дела, гордости за достигнутое и предвкушения новых свершений. И пусть каждый был занят своим делом, все чувствовали себя частью чего-то большого и важного.
А за окном Сашка учил Матвея ходить, поддерживая его за руки, и в этом простом семейном моменте тоже была своя важная роль в общей картине жизни деревни.
Сашка, взяв сына на руки, вошел в дом. Матвей сразу потянулся к матери. Анна сидела за столом вместе с Марфой Семёновной, и женщины о чём-то оживлённо беседовали.
— Анька, представляешь, — жаловалась Марфа, — этот Демьян совсем с ума сошёл! Детей требует, покоя от него нет. А я ж вольная птица была, не готова я к такому!
Анна лишь молча кивала, машинально поглаживая сына по голове. В её глазах читалась усталость, словно чужие проблемы отскакивали от её души, не находя отклика.
В этот момент вошёл Сашка. Его взгляд сразу упал на пустой стол:
— Ань, а где обед?
Женщины переглянулись. Марфа, поняв намёк, засобиралась:
— Ну всё, побегу я. Дела ждут.
Анна вяло попрощалась с подругой, даже не поднявшись со скамьи.
Сашка, отнес сына играть в углу, прошёл по избе. Его взгляд зацепился за неубранные сени. Картошка в углу уже начала гнить, распространяя неприятный запах. Старая солома в углу источала мышиный дух. Всё вокруг говорило о том, что в доме нет хозяйки.
Он вспомнил, как когда-то Дарья вела хозяйство — с той же небрежностью, с тем же равнодушием к уюту. Неужели Анна становится такой же?
Но что-то мешало ему открыто упрекнуть жену. Может быть, та же причина, по которой она не пыталась его изменить — отсутствие той самой искры, которая делает дом домом.
Анна, словно почувствовав его взгляд, подняла глаза:
— Обед будет готов через час.
Её голос звучал равнодушно, без прежнего тепла. Сашка кивнул, не зная, что сказать. Он понимал: проблема не в лени или нежелании — проблема глубже. Это отсутствие той невидимой связи, которая должна быть между супругами.
Он вышел во двор, оставив жену наедине со своими мыслями. Может быть, новость о беременности должна была что-то изменить, но пока изменения были лишь внешними — растущий живот Анны, но не её душа.
А в избе маленький Матвей, не замечая напряжения взрослых, продолжал играть, создавая свой собственный мир, где всё было просто и понятно.
Анна неторопливо подошла к русской печи. Печь, словно живое существо, хранила тепло и уют дома. На полках вдоль стены лежали ухваты, кочерги и чугунки.
Она взяла деревянный ухват с удобной ручкой, украшенной затейливой резьбой. Металл слегка нагрелся от жара печи. Прицелившись, Анна ловко поддела тяжёлый горшок со щами. Горшок, словно по волшебству, выплыл из недр печи, распространяя по избе аппетитный аромат.
Щи были наваристые, с кусочками мяса, плавающими в густом бульоне. Анна поставила горшок на стол, достала деревянную ложку. Матвей, учуяв запах еды, уже тянулся к горшку.
Из хлебного короба Анна достала свежий каравай. Хлеб был румяный, с хрустящей корочкой. Она взяла нож и отрезала толстый ломоть. Матвей, не дожидаясь разрешения, схватил кусок хлеба и откусил большой кусок.
— Матвей, не торопись! — мягко одернула его Анна, но в её голосе не было строгости.
Она налила щи в глиняную миску, добавила ложку сметаны. На столе появились деревянные ложки, плошки с солью. Печь тихонько поскрипывала, словно напевая свою песню.
Сашка, вошедший в избу, почувствовал знакомый с детства запах щей. Этот запах напоминал ему о матери, о детстве, о том времени, когда всё казалось простым и понятным. Он сел за стол, наблюдая, как Анна хлопочет.
Матвей, уплетая щи, причмокивал от удовольствия. Даже в этой простой трапезе было что-то особенное, что-то, что делало дом домом, несмотря на весь беспорядок вокруг.
Анна, помешивая щи в горшке, чтобы не остыли, рассеянно смотрела в окно. В её движениях не было прежней заботы, но в этот момент, за простым обедом, что-то неуловимо менялось в атмосфере дома.
После обеда Сашка молча встал из-за стола. Ни слова благодарности, ни тёплого взгляда — просто вышел во двор, будто Анна была не женой, а случайной соседкой.
Анна тяжело вздохнула, глядя ему вслед. Её руки машинально начали собирать со стола посуду, но мысли были далеко. Она подошла к окну, наблюдая за мужем.
Сашка возился с ульями — дело, которое последнее время занимало всё его свободное время. Он был сосредоточен, серьёзен, словно там, среди пчёл, находил то, чего не мог найти дома.
К нему подошёл Филимон Кузьмич. Мужчины о чём-то заговорили, склонившись над ульями. Анна видела, как они переглядываются, как Филимон показывает что-то в улье, а Сашка кивает в ответ.
Анна отвернулась от окна. В избе было тихо, только тикали старые часы да потрескивала печь. Она начала мыть посуду, но движения были механическими, без души.
Мысли крутились вокруг одного: почему всё так? Где та любовь, о которой мечтают все девушки? Где то тепло, которое должно быть между мужем и женой?
А за окном жизнь шла своим чередом. Сашка и Филимон продолжали возиться с ульями, обсуждая что-то своё, мужское. И казалось, что весь мир существует где-то там, за пределами этой избы, где царили холод и непонимание.
— Здорово, Сашок! — Филимон Кузьмич подошёл к ульям, поправляя на плече сумку с инструментами. — Смотрю, ты тут во всю за дело взялся.
— И вам здравствуйте — Сашка отложил стамеску, вытирая пот со лба. — Да вот, пытаюсь разобраться.
— Разбираться — это хорошо, — кивнул старик, присаживаясь на траву возле улья, и, вытягивая больную ногу. — Только без науки тут никуда. Улей — он как дом для пчёлок. Каждый сантиметр важен.
Он достал из сумки старый, потёртый блокнот и показал Сашке зарисовки.
— Вот гляди, — Филимон ткнул узловатым пальцем в схему. — Дно должно быть с летком, да не простым, а регулируемым. Чтоб и ветер не задувал, и пчёлкам вольготно было.
— А как же соты? — спросил Сашка, внимательно слушая.
— Соты — это душа улья, — важно произнёс старик. — Их делать — целое искусство. Вощина должна быть правильной, с углом в 13 градусов. Меньше — пчёлки не примут, больше — соты будут кривые.
Он открыл улей, показывая внутреннее устройство.
— Видишь, как они тут всё устроили? Каждая ячейка — как домик для будущего мёда. А рамки надо сколачивать так, чтоб ни щелочки. Пчёлки не любят сквозняков.
— А если рой? — поинтересовался Сашка.
— Рой — это хорошо, — улыбнулся Филимон. — Только ловить его надо умеючи. Давать им время обжиться, не пугать. Пчёлки — они ж как люди, понимают заботу.
Старик достал из сумки старый ройник.
— Вот, возьми на заметку, — протянул он Сашке блокнот с записями. — Тут всё, что знаю. Только помни: пчёлы — они умные. Их обманешь — они запомнят.
Сашка благодарно кивнул, принимая блокнот.
— Спасибо, Филимон Кузьмич. Без вас я бы и половины не понял.
— Учись, парень, — подмигнул старик. — Дело-то оно непростое, но благодарное. Главное — с душой.
Они ещё долго сидели у ульев, обсуждая тонкости пчеловодства. И с каждым словом Сашка понимал, что нашёл не просто наставника, а человека, который действительно хочет помочь.
Солнце уже клонилось к закату, когда Сашка с Филимоном закончили возиться с ульями. Усталые, но довольные, они зашли в избу на ужин.
Анна, как обычно, молча накрыла на стол. Запах свежего хлеба и щей наполнял комнату теплом.
— Ну, хозяюшка, как сама-то? — спросил Филимон, присаживаясь к столу. — Давно тебя не видел, всё ли в порядке?
Анна, не поднимая глаз, коротко ответила:
— Спасибо, всё хорошо.
— А ребёночек как? — продолжал расспрашивать старик. — Может, к Варваре бы сходили, она соскучилась?
Анна резко подняла глаза:
— А что к ней ходить? Там и так всё ясно. Не рады они мне, и я к ним не лезу.
Филимон, видя непреклонность Анны, вздохнул и решил зайти с другой стороны:
— Зря ты так, Анюта. Варвара, может, и строга с виду, да сердце у неё доброе. Просто характер такой — суровый, мужицкий. Она вас не разлюбила, поверь старику.
Анна лишь фыркнула, продолжая размешивать щи в горшке:
— Характер у неё, как же… Только показываться это всё, когда нужно.
— А знаешь что? — неожиданно добавил Филимон. — Елизавета-то тоже всё про вас спрашивает. Переживает, как там правнук, как живёт.
Анна замерла, ложка застыла в воздухе:
— Елизавета? С чего бы это ей интересоваться?
— Да вот так, — кивнул Филимон. — Всё выспрашивала про тебя, про малыша. Говорила, что скучает.
Анна опустила глаза, словно эта новость застала её врасплох. В груди что-то дрогнуло, но она быстро взяла себя в руки:
— Меньше бы она обо мне думала, лучше бы о себе позаботилась.
Сашка, до этого молчавший, наконец подал голос:
— Ань, может, правда… Не стоит так про Мать. Она ведь и правда переживает.
Но Анна лишь махнула рукой:
— Хватит об этом. Ешьте, пока горячее.
Анна молча поставила на стол кувшин с холодным квасом. В избе приятно запахло солодом и свежестью.
Сашка благодарно кивнул:
— Без ваших советов, Филимон Кузьмич, я бы и половины не сделал.
Анна, не поднимая глаз, промокнула губы:
— Квас свежий, только сегодня поставила.
— Вкусный, — похвалил старик, отхлёбывая из кружки. — А вы, Анна, не серчайте на Варвару Васильевну. Она ведь как лучше хочет.
Но Анна лишь пожала плечами, давая понять, что разговор на эту тему ей неинтересен.
Филимон, видя, что разговор зашёл в тупик, решил откланяться:
— Ну что ж, — поднялся Филимон, — пора мне. Спасибо за угощение, хозяюшка.
Анна проводила гостя до порога:
— Приходите ещё, Филимон Кузьмич.
— Обязательно, — улыбнулся старик. — У меня ещё много чего рассказать можно про пчёлок.
Когда дверь закрылась, в избе стало тихо. Сашка собрал посуду, отнёс её к рукомойнику. Анна, словно машинально, начала убирать со стола.
Сашка, глядя на жену, понимал — трещина между ними становится всё шире, и никакие разговоры не помогают её залатать. А тем временем жизнь шла своим чередом, унося с собой возможность всё исправить.
Матвей уже спал на печи, посапывая во сне. Обычная вечерняя картина, но сегодня она казалась особенно грустной. Два человека в одном доме, живущие как будто параллельными жизнями, разделённые не только пространством, но и непониманием.
А где-то далеко звенели первые вечерние комары, и деревня погружалась в тишину, которая бывает только в конце долгого трудового дня.
Утреннее солнце заливало избу тёплым светом. Сашка проснулся в удивительно хорошем настроении. В окно доносилось весёлое щебетание птиц, воздух был наполнен свежестью и ароматом пробуждающейся весны.
Он быстро поднялся, натянул рубаху и принялся собираться. Нарезал свежий хлеб, налил в кружку кислое молоко — простой завтрак, который придавал сил.
— Куда это ты с такой прытью? — удивлённо спросила Анна, наблюдая за его суетой.
Сашка, застигнутый её вопросом врасплох, на мгновение замер:
— Да как же… Лошадей сегодня провожать! Совсем из головы вылетело, что не сказал.
Его лицо озарилось улыбкой:
— На ВДНХ отправляют отобранных, помнишь? Вот, проводить надо, да и вообще… Дело важное!
Анна смотрела на мужа, и что-то в его обычно сдержанном характере сегодня казалось другим — более открытым, живым.
— А, ну раз такое дело… — протянула она, но в её голосе не было обычного раздражения.
Весенний ветер играл с волосами Сашки, когда он шёл к конюшне. В груди было легко и радостно. Сегодня особенный день — не просто отправка лошадей, а доказательство того, что их труд, их забота не прошли даром. Что конезавод живёт, развивается, и их хозяйство — часть большой истории.
Сашка действовал быстро и уверенно. Табун послушно следовал за ним, чувствуя настроение хозяина. Он ловко управлялся с поводьями, направляя лошадей к реке.
На берегу было тихо — Настя сегодня не появилась. Может, решила дать ему передышку, а может, была занята другими делами.
Река встретила их серебристой гладью и свежестью. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь молодую листву, рисовали на воде причудливый узор. Настьки сегодня не было — может, судьба решила дать им обоим время для размышлений.
Сашка выбрал место с пологим входом в воду, где течение было спокойным и ласковым. Лошади, чуя близость воды, зашевелились, зафыркали, потянули ноздрями влажный воздух.
Первым в воду ступил старый жеребец — мудрый, опытный, знающий цену чистоте. Его поступь была неторопливой, уверенной. Остальные лошади, словно следуя негласным правилам табуна, терпеливо ждали своей очереди.
Вода в тот час была прохладной, бодрящей. Сашка вошёл в реку, чувствуя, как она ласкает ноги. В руках у него были щётка и ведро — простые инструменты для сложного искусства ухода за лошадьми.
Он начал с самых строптивых, зная, что их пример успокоит остальных. Вода, послушная его рукам, струилась по лоснящимся бокам, смывая пыль и усталость долгих дней.
Каждое движение было выверенным, почти ритуальным. Тёплая вода стекала по конским бокам, рисуя серебристые дорожки, а мыльная пена превращала шерсть в сверкающую вуаль. Щётка нежно скользила по шкуре, освобождая её от пыли, чистые струи воды смывали остатки грязи.
Лошади стояли смирно, словно понимая важность этого момента. Они знали: Сашка никогда не причинит им боли, только заботу и внимание.
В лучах солнца гнедые казались отлитыми из чистого золота, вороные — словно покрытые бархатом, а рыжие искрились, будто усыпанные звёздной пылью. Вода вокруг становилась мутной от грязи, но Сашка не спешил — каждая лошадь стоила его внимания.
Когда последняя лошадь была вымыта, он ещё долго смотрел на них, любуясь результатом своего труда. Табун, словно благодарный за заботу, начал пить прохладную воду, а потом, отряхнувшись, вышел на берег.
Сашка присел на траву, наблюдая, как солнце сушит их шерсть, как они, довольные и чистые, щиплют молодую травку. В этот момент он чувствовал себя частью чего-то большего, чем просто конюх — хранителем древней связи между человеком и животным, между землёй и небом.
Сашка продолжал работать, но его взгляд то и дело обращался к знакомому бугру на берегу. Там, где обычно появлялась Настя со своим ведром белья, сейчас было пусто. Ни души, ни движения.
День за днём он отмечал её отсутствие. Весеннее солнце поднималось всё выше, река становилась теплее, а она так и не появлялась. В душе рождалась странная тревога, смешанная с недоумением.
Он пытался убедить себя, что это к лучшему — меньше отвлекающих моментов, больше времени на работу. Но где-то глубоко внутри понимал: дело не в работе. Дело в том, что её нет.
На следующее утро всё повторилось. Сашка пришёл к реке раньше обычного, надеясь увидеть знакомый силуэт. Но бугор оставался пустым. Только птицы нарушали тишину своими песнями, да река продолжала свой вечный бег.
Лошади, чувствуя его рассеянность, вели себя спокойнее обычного. Словно понимали, что их хозяин чем-то обеспокоен. Они подходили ближе, тёрлись о его плечо, ища поддержки.
Сашка продолжал ухаживать за ними, но мысли то и дело возвращались к пустому бугру. Что случилось с Настей? Перестала стирать на этом месте? Заболела? Или просто решила избегать встреч?
Вопросы крутились в голове, но ответов не было. Только работа помогала отвлечься, только забота о лошадях давала временное успокоение. Но каждый раз, заканчивая дела у реки, он не мог не бросить взгляд на тот самый бугор, где когда-то они встречались.
И с каждым днём ожидание становилось всё тяжелее, а пустота на берегу — всё заметнее.
Сашка закончил с последними ульями и решил обратиться за помощью к Пахому. Хоть и считали его в деревне дурачком, но в пчеловодстве Пахом разбирался как никто другой.
Пахом жил на отшибе, в небольшой избушке, окружённой густым садом. Его внешность была запоминающейся: взлохмаченные рыжие волосы, веснушчатое лицо, немного раскосые глаза, которые всегда светились каким-то особенным, детским восторгом. Движения его были немного неуклюжими, но в работе с пчёлами он проявлял удивительную ловкость и осторожность.
В деревне к нему относились по-разному: кто-то посмеивался, кто-то жалел, но все признавали его талант пчеловода. Дети не боялись его, наоборот, тянулись к нему.
Когда Сашка пришёл к нему, Пахом обрадовался искренней радостью:
— А, Сашок! Заходи, заходи! Я как раз собирался пчёл проверять.
Он повёл гостя к ульям, где начал показывать своё мастерство:
— Вот гляди, дымить надо так, чтоб пчёлки не сердились, а уважали тебя.
Пахом продемонстрировал, как правильно использовать дымарь, как подходить к улью, как аккуратно снимать крышку. Его руки двигались уверенно, словно знали каждый уголок улья наизусть.
— А вот так рой отсаживают, — объяснял он, показывая, как правильно переносить рамки. — Главное — не торопиться и слушать пчёл. Они ведь умные, всё понимают.
В какой-то момент Пахом достал старую защитную сетку:
— На, бери. Порвалась немного, но её зашить можно. Мне не жалко, а тебе пригодится.
Сашка принял подарок с благодарностью. Пахом продолжал учить его всем премудростям пчеловодства, делился секретами, которые накопил за годы работы. В этот момент было видно, как преображается деревенский «дурень» — перед Сашкой стоял настоящий мастер своего дела, знающий и любящий своё занятие.
К концу дня Сашка понял, что в деревне зря осуждают Пахома. Этот человек, может, и был не таким, как все, но его душа была чистой и открытой, а знания — бесценными.
Солнце стояло в зените, когда Сашка с Пахомом подошли к новым ульям. Воздух звенел от пчелиного гула, пахнув мёдом и свежестью.
Пахом, словно опытный дирижёр, руководил процессом. Его движения были плавными, почти ритуальными. Он аккуратно открыл старый улей, наполнил дымарь и начал осторожно обрабатывать пчёл.
Сашка, вооружившись защитной сеткой, внимательно следил за каждым движением наставника. Пахом достал рамку с сотами — живая ткань улья, пульсирующая жизнью. Пчёлы, окутанные дымком, вели себя спокойно, будто понимая важность момента.
Перенос начался. Пахом передавал рамку за рамкой в новый дом, где каждая деталь была продумана Сашкой. Пчёлы, почувствовав новый дом, начали осваиваться, исследуя пространство.
— Главное — дать им время, — шептал Пахом, наблюдая за процессом. — Они должны принять новый дом как свой.
Сашка закрыл улей, чувствуя, как внутри разливается тепло. Это было не просто заселение пчёл — это было рождение новой жизни, нового начала. Пчёлки, жужжа, принялись обустраивать свой новый дом, а два человека, стоя рядом, молча наблюдали за этим чудом природы.
В этот момент Сашка понял: пчеловодство — это не просто работа, это искусство, требующее терпения, любви и понимания.
Утро встретило Сашку привычным запахом конюшни. Солнце только поднималось, окрашивая небо в нежные розовые тона. В стойлах переступали его верные кобылы — теперь их осталось всего пять, но каждая была дорога сердцу.
День обещал быть тёплым. Сашка вывел лошадей на прогулку — через лес, по знакомым буграм, к реке. Свежий ветер играл в гривах кобыл, а птицы встречали их радостным щебетом.
Ещё издали он заметил знакомый силуэт на берегу. Сердце забилось чаще, кровь прилила к щекам. Настя была здесь — стирала бельё, склонившись над водой.
Сашка оставил лошадей на дороге, привязал их к дереву. Сердце колотилось как безумное, когда он, стараясь не шуметь, подкрался сзади.
Один стремительный прыжок — и он подхватил девушку на руки. Настя взвизгнула от неожиданности, выронив бельё:
— Ай! Пусти сейчас же!
Её щёки вспыхнули румянцем, а в глазах мелькнуло удивление, смешанное с радостью. Сашка замер, любуясь её смущённой улыбкой, не в силах отпустить это мгновение.
— Испугал? — прошептал он, всё ещё держа её в объятиях.
— Дурак! — рассмеялась она, но в её голосе не было злости. — Чуть сердце не выскочило!
В этот момент всё вокруг словно замерло — и шум реки, и пение птиц, и даже время, казалось, остановилось, давая им возможность насладиться этим мгновением встречи.
Сашка, не удержавшись, закружил Настьку в объятиях. Она смеялась, отбиваясь, но её попытки казаться строгой выглядели наигранно.
— Отпусти сейчас же! — притворно сердилась она, колотя его по рукам. — Совсем с ума сошёл!
Но в её глазах плясали озорные огоньки, а щёки пылали румянцем. Она пыталась казаться сердитой, но получалось плохо — смех то и дело прорывался сквозь упрёки.
— Нечего, — приговаривала она, — женатым мужикам девок крутить!
— Да какая же ты девка, — шептал Сашка, останавливаясь, но не отпуская её. — Ты ж красавица наша.
Настька наконец перестала сопротивляться, но продолжала делать вид, что злится:
— Вот ещё! Отпусти, говорю!
А сама стояла, затаив дыхание, чувствуя, как колотится сердце. Сашка медлил, наслаждаясь близостью, вдыхая аромат её волос, смешанный с запахом речной свежести.
— Ну всё, всё, — наконец сказал он, осторожно отпуская её. — Испугал тебя, прости.
Настя отступила на шаг, но не спешила собирать разлетевшееся бельё. Её взгляд то и дело возвращался к нему, а губы всё ещё хранили улыбку.
Настька, будто споткнувшись о невидимую преграду, пошатнулась в его руках. Сашка, не раздумывая, поддержал её, но вместо того чтобы отпустить, притянул ближе к себе.
Они оказались на мягкой траве у самой воды. Солнце играло в её волосах, рассыпая золотые блики по смущённо опущенным ресницам. Сашка замер, любуясь этой картиной, а потом наклонился ниже.
Её губы были такими нежными, такими желанными. Он чувствовал, как дрожит её тело в его руках, как прерывается дыхание. Настька пыталась сопротивляться, но её руки, упёршиеся в его грудь, лишь слегка сдерживали этот порыв.
Поцелуй вышел робким, но искренним — словно первый снег, что ложится на землю. Сашка ощущал, как тает внутри лёд, как разливается тепло по всему телу. Настька не отталкивала его, лишь прикрыла глаза, отдаваясь этому мгновению.
Время будто остановилось. Не было вокруг ни реки, ни леса, ни забот — только они вдвоём, затерянные в этом мгновении счастья. Сашка чувствовал, как бьётся её сердце — так же быстро, как и его собственное.
Подпишитесь на мой канал, чтобы не пропустить следующие истории! Ваша подписка – лучшая благодарность и мотивация для меня. Что бы сделать это легко - жми на комментарии 💬 и жми подписаться (можно дополнительно нажать на кулачок 👍🏻, мне будет приятно ❤️)