Роман «Небесный рыцарь»
Февраль сорок пятого. Они летали над Германией. Впервые за почти четыре года войны под крылом была не родная, истерзанная земля, а чужая.
Аккуратные, почти игрушечные городки, прямые ленты автобанов, темные массивы лесов. Но эта аккуратность была обманчива.
Земля дымила. Дымили разбомбленные заводы, горели нефтехранилища, расползались черными язвами воронки от бомб союзников. Война вернулась туда, откуда пришла.
Гвардии капитан Кожедуб, Дважды Герой Советского Союза, вел свою эскадрилью над этой агонизирующей землей. Новость о второй Золотой Звезде застала его еще осенью, но ощутить ее вес в полной мере он смог только сейчас.
Он был живой легендой, иконой. Но сам он чувствовал лишь бесконечную усталость и глухую, въевшуюся в душу ненависть к этой войне. Он хотел только одного — дойти до конца.
В воздухе стало по-другому. Немецких самолетов было меньше, но те, что оставались, дрались с отчаянием обреченных. Это были лучшие из лучших, последние асы Рейха. Бои стали реже, но злее. А потом появилось нечто новое.
— Я его видел! — докладывал после вылета молодой лейтенант, его руки дрожали. — Он пронесся мимо, как дьявол! Без винта, товарищ гвардии капитан! Просто труба с крыльями, и свист… как у ведьмы.
Кожедуб слушал молча. Он уже несколько раз читал в донесениях об этих «призраках» — новых реактивных истребителях Messerschmitt Me 262.
Скорость — под 900 километров в час. Ни один поршневой самолет не мог его догнать. Это было новое слово в войне, последнее смертельное оружие Третьего Рейха.
***
19 февраля 1945 года Кожедуб вылетел на «свободную охоту» со своим ведомым, Дмитрием Титаренко. Погода была дрянной, низкая облачность висела над заснеженными лесами к северу от Франкфурта-на-Одере.
— Сокол-первый, я второй. Слева, на одиннадцать, цель! — голос Титаренко был напряжен.
Иван посмотрел. Из облаков вывалился стремительный, хищный силуэт, не похожий ни на что, виденное им ранее. Сигарообразный фюзеляж, стреловидные крылья и никаких винтов.
Под крыльями — два двигателя, изрыгающие пламя. Он летел на огромной скорости, явно направляясь в сторону советских бомбардировщиков, работавших в соседнем квадрате.
— Иду на перехват, — коротко бросил Кожедуб.
Он понимал, что вступать в классический бой бессмысленно. Догнать реактивного немца было невозможно.
Был только один шанс — предугадать его маневр. Атаковать на встречном курсе. Иван развернул свой Ла-7 и пошел на сближение, пытаясь рассчитать траекторию полета «мессера».
Немецкий пилот, уверенный в своей неуязвимости, не обращал на него внимания. Его целью были медленные «пешки». Он чуть довернул, готовясь к атаке.
И это было то, чего ждал Кожедуб. Немец подставил ему бок. Дистанция стремительно сокращалась. Тысяча метров. Восемьсот. Шестьсот. «Пора!»
Иван нажал на все три гашетки. Огненная трасса из трех пушек Б-20 полоснула по серому небу. Он видел, как снаряды впились в немецкий самолет, точно между фюзеляжем и правым двигателем.
Me 262 дернулся, из него вырвался шлейф черного дыма, он неуклюже клюнул носом и, разваливаясь на куски, рухнул в лес.
— Чисто, — выдохнул в микрофон Кожедуб.
Он только что совершил невозможное. Вершина поршневой авиации сбила первенца реактивной эры. Это была не просто победа. Это был символ. Символ того, что даже самое совершенное оружие бессильно перед мастерством и отвагой.
***
Через несколько дней, в таком же сером, холодном небе, судьба свела его с другим призраком. Призраком из его прошлого. Его эскадрилья возвращалась с задания, когда их из облаков атаковала четверка Fw 190.
Но атака была странной. Три «фоккера» связали боем его летчиков, а четвертый, с эмблемой черного орла на капоте, проигноровав всех, устремился прямо к самолету Кожедуба.
— Сокол, это Орел, — раздался в наушниках голос, искаженный помехами, но до боли знакомый. — Твой последний день.
— Посмотрим, чей, — ответил Иван.
Он отдал команду эскадрилье, а сам развернул свой Ла-7 навстречу врагу. Это был Дитер Фогель. Он выжил. И он пришел за ним.
Их последний бой не был похож на предыдущие. В нем не было тактики, не было расчета. Была только чистая, концентрированная ярость. Два лучших аса, две лучшие машины своего времени сошлись в смертельном клинче.
Они кружили в бешеном вираже, пытаясь поймать друг друга в прицел. Очереди трассеров прошивали воздух вокруг.
Фогель дрался как берсерк. Он шел на немыслимые риски, пытаясь достать Ивана. Один из его снарядов разбил фонарь кабины Кожедуба, ледяной ветер ворвался внутрь. Иван ответил, повредив ему руль высоты. Они были как два раненых волка, вцепившихся друг другу в глотки.
Но Кожедуб был спокоен. В этой ярости он был островом ледяного хладнокровия. Он ждал ошибки. И Фогель, ослепленный ненавистью, ее совершил.
Пытаясь сделать резкий маневр, он на мгновение потерял скорость.
Этого мгновения хватило.
Кожедуб в последний раз нажал на гашетку. Длинная, злая очередь из трех пушек прошила «Фокке-Вульф» от кабины до хвоста. Самолет Фогеля замер, будто споткнувшись, а потом, разваливаясь, пошел к земле. В этот раз белого купола парашюта не было.
Иван развернул свой изрешеченный Ла-7 и полетел на восток. Он смотрел на дымящие руины Берлина на горизонте. Великий поединок был окончен. Его враг был мертв.
Но Иван не чувствовал ничего. Ни радости, ни облегчения. Только бесконечную, выжигающую душу пустоту. Война почти закончилась. И он страшно, нечеловечески устал.