Чего не сделаешь ради любви? Ради настоящей, естественной любви к женщине. Не только угонишь троллейбус из автопарка городского транспорта, а отречёшься от веры и встанешь на путь безбожного порабощения слабого пола. Только не найдёшь покоя во грехе, а так и станешь навек проклятым. Как великий и ужасный граф Дракула. О нём слагали легенды, заставлявшие жителей близлежащих его замку деревень содрогаться от одного упоминания имени. Он, насквозь пропитанный пороком, стал символом осквернения всего святого. Сгубив тысячи невинных душ, граф делал это с одной лишь целью – найти ненаглядную, воскресить её и стать как прежде – без ума влюблённым и счастливым.
Люк Бессон в последние годы, лет двадцать, нечего скромничать, даёт больше поводов для обсуждений (и осуждений), нежели творит безусловно принятые большинством работы. Всё эксперименты да спорные картины, имеющие гораздо больший потенциал, чем это в итоге созерцает зритель. Взять недавний скромный Джун и Джон, совершенно неестественный и не свойственный Бессону. Или полюбившийся всеми собачниками Догмен, который только и спас, что монтаж. Чувствуется творческая неустроенность француза, его затянувшиеся поиски трансформировались в хроническую усталость от процесса. В таких случаях надо бы взять паузу или обратиться к классическому сюжету. Что постановщик и сделал. Адаптировал под себя хрестоматийный роман и попытался вернуться к временам Жанны д'Арк. Получились пейзажные сцены и вообще весь первый вводный акт. После чего Люк уселся поудобней, и стал ваять натуральную мелодраму, изредка вспоминая о жанровой составляющей литературного источника.
Мы проникаемся чувствами влюблённых, их безоговорочной жертвенности ради друг друга. Однако делаем это с трудом, с оглядкой на имя постановщика. Нет непосредственного восприятия, без мишуры и фальши, такого, что за картиной хоть в пропасть, хоть на край света. Некогда свойственная черта ранних работ француза, когда, будь то погружение на дно морское или выполнение задания молчаливого киллера, а хотелось делать всё вместе с протагонистами, без слов и уговоров. Слишком постановочно, а это влечёт сосредоточенность на технических аспектах и каких-то тыловых потребностях, а не на том, что происходит в кадре. И ведь не на пустом месте кино высмеяли и приняли в штыки. Да, большей части как будто ждали повода, но всё-таки местами справедливо обругали.
В том числе из-за третьего акта, в котором патетика заполонила экран и от гипертрофированной игры Джонса и Вальца становится приторно в глазах и ушах. В эти мгновения начинаешь понимать всю гениальность картины Копполы. Там, где классик выверял каждую секунду хронометража и каждый луч света, падающего на героев, Бессон стелет жирными красками, чем, вероятно, старается замазать недостатки собственного пренебрежительного отношения к материалу. Ведь проделана огромная работа, а столь вольно прочитывать традицию – значит обнулять труд многих и многих.
Бессон старался привнести свою творческую жилу в нутро монументального эпоса, чем больше разочаровал, нежели сотворил новаторство. Первые две трети хронометража можно смотреть и, даже, получать определённую долю удовольствия. Начиная с завершающей, самой, казалось бы, мощной части, становится понятен весь тщетный порыв создателей и грустно от бесцельно потраченного времени. Это, кажется, уже стало притчей во языцех, смотреть Бесона или нет, забить последний язвительный гвоздь в крышку метафоричного гроба или подождать следующих лент. Ведь кино может понравиться только взрослому поколению и то, лишь тем, кто не смотрел последний сезон Уэнсдэй.
P.S.: В оригинальном названии заложен ключ ко всему, что публике предстоит узреть. Это именно мелодрама, с натяжкой на готический ужас. И если держать это в уме перед сеансом, тогда никаких, или почти никаких, претензий не захочется формулировать. Даже по некоторым нелепым сценам, таким как суета оживших горгулий, демонический смех древнего Дракулы и другим можно скоро соскучиться и пересмотреть заново. В тиктоке, например.