Газета «Учительская правда» лежала на столе в учительской, покрытая тонким слоем пыли и старых разговоров. Семен перебирал шуршащие страницы рассеянно, равнодушно скользя взглядом по заголовкам о передовых учителях и очередных образовательных инициативах.
Вдруг его рука остановилась. На одном из разворотов — чёткая, сдержанная фотография: молодая женщина, спина прямая, взгляд непоколебимый. На сцене, под светом рампы, она держала диплом победителя. Светлые волосы собраны в аккуратный пучок, а на запястье переливается широкий браслет. Внизу аккуратная подпись: Лариса Снегирева, триумфатор областного конкурса молодых дизайнеров, представила коллекцию «Возрождение», поразившую жюри смелыми линиями и тонкой глубиной задумки.
В этот миг прошлое обрушилось на Семена внезапно, как пронзительный холодный ветер. Представилась та самая девочка: тихая, худенькая, всегда с карандашом в руке, рисующая в тетради украдкой за школьным сараем. Та, кому он не помог. Та, чью боль когда-то проигнорировал. Женщина, которую он когда-то предал.
Она выстояла. Она вырвалась из тьмы, из его равнодушия, из предательства мира взрослых. Преодолела всё и вышла победительницей. Знание этого наполнило Семена сложным чувством облегчения — и в то же время болью, будто в самое сердце вонзилась раскалённая игла. Лариса сумела построить жизнь вопреки всему. Вопреки ему и всему, что он сделал… и всему, чего так и не смог сделать.
— Семён, вы в порядке? — В учительскую вошла Полина. — На вас лица нет.
— Всё… в порядке, — выдавил он, глядя в никуда. — Просто… старая знакомая. На фотографии.
- Какая красивая, — Полина наклонилась над газетой.
— Она дизайнер? О, и знаменитый, смотрю-ка…
Семён отвернулся к окну, чтобы она не увидела его лица. Может, теперь, когда он знает, что с Ларисой всё хорошо, кошмары отступят? Может, он сможет наконец простить себя?
Но в ту ночь ему снова приснился заброшенный лагерь «Орлёнок», крик Ларисы… и её глаза, полные отчаяния и боли.
Тамара умирала. Её истощённое, покрытое жёлтой кожей тело было закутано в застиранную больничную простыню. В некогда красивых глазах стояла мутная пелена.
— Доченька… — прохрипела она, едва заметив в дверях Ларису. Пришла всё-таки…
Лариса присела на краешек кровати, взяла мать за руку — сухую, горячую, с набухшими венами.
— Как Аглая? — еле слышно спросила Тамара.
— Хорошо. В школе — отличница. Играет на скрипке…
— А ты? Бизнес твой?.. — голоса почти не слышно.
— Всё нормально, мам, — тихо ответила Лариса. — Сейчас у меня своё ателье. И заказы есть…
— Хорошо… — на обескровленных губах Тамары появилась слабая улыбка. — Справилась, значит… А я вот… — Она закашлялась, на губах выступила розоватая пена.
— Не говори, — Лариса осторожно вытерла ей рот салфеткой. — Тебе нельзя волноваться.
— Поздно уже… — Тамара слабо махнула рукой. — Две недели максимум дают. Но ты слушай… Павел к тебе не подкатывал?
Лариса напряглась.
- Было дело… Лет пять назад. Я отказалась.
— И правильно. — Тамара сжала её пальцы с неожиданной силой. — Он, конечно, твой отец, но… волк он и есть волк. Только…
Её голос упал до шёпота.
— Я хочу… чтобы ты знала. Я не жалею, что родила тебя… Пусть и от него. Пусть и так…
Слёзы покатились по впалым щекам Тамары.
— Я знаю, мама… — Лариса гладила её по руке, с болью вглядываясь в истончившееся лицо, где едва угадывались черты когда-то молодой и красивой женщины. — Я тоже ни разу не пожалела о своей Аглае…
Тамара вздрогнула, будто что-то поняла.
— Скажи мне, доченька… — приподнялась на локте, и в её глазах на миг вспыхнул лихорадочный огонь. — Я всё равно скоро умру… хоть в могилу лягу с истиной. Кто это сделал с тобой?
И Лариса, глядя на умирающую мать, вдруг поняла, что больше не может держать всё в себе. Она рассказала. Про выпускной. Про заброшенный лагерь…
О тех троих. О той ночи, которая навсегда разделила её жизнь на «до» и «после». Когда Лариса закончила, Тамара долго молчала, глядя в потолок. Потом тихо произнесла:
— Они ответят. Все трое.
— Мама, я не хочу мести, — устало отозвалась Лариса. — Я просто хочу жить дальше. Ради Аглаи.
Савицкий получил записку от Тамары через три дня после её смерти.
Похоронив бывшую любовницу, он заперся в своём кабинете и достал телефонную книгу. Все эти годы он пытался искупить старые грехи — не перед Богом, которого иронично называл начальником повыше, а перед собственной совестью. А теперь пришло время рассчитаться по другим долгам.
— Найди мне всё о Викторе Горееве, Родионе Пенькове и Семёне Иволгине, — приказал он своему помощнику. — Всё, вплоть до того, какой зубной пастой они чистят зубы.
— Зачем они вам? — осторожно поинтересовался тот.
— Это личное, — глаза Савицкого сузились. — Семейное дело.
Он достал фотографию Ларисы и маленькой Аглаи, которую тайком хранил в ящике стола. Смотрел на них долго, пока не почувствовал, как что-то тёплое и влажное медленно ползёт по щеке.
— Я исправлю это, — прошептал он, проводя пальцем по лицам дочери и внучки. — Обещаю.
Экран монитора бросал призрачный свет на осунувшееся лицо Семёна. В тишине ночной квартиры лишь мерно гудел системный блок, да изредка доносился плач младенца из соседней квартиры. Палец застыл над клавишей «Enter».
«Лариса, вы меня не знаете. Я видел вашу работу на конкурсе дизайнеров. Хотел бы обсудить возможность сотрудничества».
Семён стёр последнюю фразу. Заменил на другую:
«Лариса, я должен поговорить с вами о важном деле, касающемся…»
Снова стёр. Пальцы дрожали.
«Лариса, это Семён Иволгин. Нам нужно поговорить о том, что произошло несколько лет назад в “Орлёнке”».
Курсор мигал, словно подсмеиваясь над его нерешительностью. Наконец, Семён решительно нажал кнопку «Отправить», а затем с отвращением отодвинул клавиатуру.
В закрытой соцсети, созданной специально для выпускников их школы, страница Ларисы Снегирёвой значилась неактивной. Вряд ли она когда-нибудь прочитает это сообщение. Может, оно и к лучшему.
На столе внезапно зазвонил телефон — городской номер. Семён вздрогнул.
— Иволгин? — незнакомый мужской голос звучал сухо, официально.
— Вас беспокоят из городской больницы. Вы указаны как контактное лицо пациента Пенькова. Состояние критическое, врачи рекомендуют ближайшим друзьям навестить его…
Внутри всё оборвалось.
- Он… В сознании?
— Нет. Но такие визиты нужны скорее для вас, чем для него, — в голосе сквозила профессиональная, стерильная жалость.
Больничный коридор тянулся бесконечной белой лентой. Запах хлорки и безнадёжности вызывал тошноту. Семён шёл, стараясь не смотреть в глаза тяжело больным, которых вывозили «подышать». Палата интенсивной терапии встретила его тихим писком аппаратуры — настойчивым, как комариный звон.
Родион лежал, опутанный проводами, словно марионетка в руках безжалостного кукловода. Лицо заострилось, обтянуто скулой восковой маской. Только мерные движения груди, управляемые аппаратом, напоминали: жизнь в этом изломанном теле ещё теплится.
Вдруг за спиной раздался низкий голос.
Семён обернулся. В дверях стоял плечистый мужчина средних лет с тяжёлым, внимательным взглядом. В руке у него был букет белых хризантем, обёрнутый в целлофан — по какой-то причине он напоминал похоронный.
— Да, мы учились вместе, — пробормотал Семён, вдруг почувствовав необъяснимое желание сбежать.
— Валентин, — мужчина протянул широкую ладонь с перстнем-печаткой на безымянном пальце. — Дальний родственник, так сказать.
Рукопожатие было сухим и крепким. Слишком крепким.
— Семён, — представился он, высвобождая руку, — Семён Иволгин.
В глазах Валентина мелькнуло что-то похожее на узнавание, словно Семён только что подтвердил его подозрение.
— Вижу, переживаешь за друга, — Валентин кивнул на Родиона. — Давно знакомы?
— Со школы, — коротко ответил Семён, — и как дружно жили…
В его голосе прозвучала странная интонация. «Небось, гуляли вместе, девчонок кадрили, по-разному бывало…» — всё это скользнуло в воздухе, не озвученное до конца. Семён отступил на шаг:
— Простите, мне пора. Рабочий день, знаете ли…
— Конечно, — Валентин улыбнулся не размыкая губ. — Учительское дело, ответственное… Особенно — история. Прошлое, Семён, — штука важная, верно? Никуда от него не денешься.
Сердце Семёна будто пропустило удар. Откуда этот человек знает о его профессии?
— Прощайте! — выдавил он и почти бегом выскочил из палаты.
Всю дорогу до школы его лихорадочно трясло. Он ехал окольными путями, то и дело поглядывая в зеркало заднего вида.
На третьем повороте заметил: серая «Волга» вильнула следом, повторяя его манёвры. На ближайшем светофоре Семён резко свернул во двор, а «Волга» проехала мимо. «Наверное, показалось…» — успокоил себя, но осадок остался.
***
В это время ножницы порхали в руках Ларисы, будто странная серебристая птичка. Под её пальцами ткань будто оживала, приобретая форму, становилась маленьким произведением искусства.
— Мам, смотри! — Аглая вбежала в просторную светлую мастерскую, размахивая листком бумаги.
— Мне пятёрку поставили за рисунок!
Лариса отложила работу и вытерла руки о фартук. Перед ней стояла десятилетняя копия её самой — те же светлые волосы, тот же разрез глаз. Но в дочке было и что-то своё, особенное: особая складка губ, чуть нахмуренный лоб, когда о чём-то задумалась.
— Покажи, солнышко.
На рисунке девочка с огромными разноцветными крыльями парила над городом.
— Это я! — гордо пояснила Аглая. — Когда вырасту, буду путешествовать и летать как птица. Никто меня не удержит!
В груди у Ларисы что-то защемило.
«Откуда в моей тихой, рассудительной дочке такая жажда свободы? Словно и правда — тесно ей в привычных рамках…»
— Обязательно будешь! — Лариса поцеловала дочь в макушку. — А теперь иди, поешь! Лидия Сергеевна приготовила твои любимые сырники.
Когда Аглая унеслась на кухню, Лариса вернулась к работе. Их ателье занимало первый этаж старинного особняка в центре города: три просторные комнаты и приветливая приёмная, где помогали две помощницы. За два года маленькое ателье выросло в модный дом, ценимый за уникальный подход и узнаваемый стиль.
Лариса училась говорить своими платьями то, что не решалась сказать вслух. Первая коллекция — «Излом» — была криком боли. Вторая — «Возрождение» — историей преодоления. Третья, над которой Лариса работала сейчас, должна была называться «Свобода».
В ней не было резких линий и беспокойных асимметрий — только плавные, текучие силуэты, словно освобождённые от тяжести былого.
продолжение