- Ужасно, правда? — Полина появилась в дверях с чашкой горячего чая.
Она тихо добавила:
— Я слышала, он ведь из нашего города…
Семен устало кивнул, опуская взгляд.
— Ты его знал?
— Мы… — еле слышно выдавил он, — Учились вместе…
Голос его дрогнул, и, не найдя других слов, Семен поспешно отвернулся.
— Извини, мне нужно срочно съездить к Родиону.
— Сейчас? — растерялась Полина, но он уже спешно накидывал куртку, не ожидая ответа.
Старенькая «девятка» Семена, петляя по сонному городу, казалась маленькой и потерянной среди безмолвных улиц. Адрес автосервиса, где работал Родион, он отыскал в телефонном справочнике, как если бы листал страницы своей прошлой жизни. Сердце билось так, что перестук отдавался в висках.
Автосервис «Мотор» прятался на окраине города — облупленный гараж с пристроенной будкой и покосившейся вывеской. Семен остановил машину, глубоко вздохнул и вошел внутрь. Воздух был тяжелым, прокуренным, пропитанным маслом и тоской. За грязной стойкой сидел помятый мужчина лет пятидесяти, уставший и мрачный.
— Мне нужен Родион Пеньков, — выбросил Семен первое, что пришло на ум. — Он работает здесь?
Мужчина медленно поднял мутный взгляд.
— А, Пеньков… Так его ж в больницу увезли три дня назад, — пробормотал он. — Подъемник сорвался, машина прямо на него грохнулась. Чуть откачали…
В этот момент у Семена будто земля ушла из-под ног. В голове вихрем пронеслась тревожная мысль: что же с ним сейчас?
— Он… жив? — еле слышно спросил Семен.
— Жив-то, жив… — Мужик почесал небритый подбородок. — Но в коме лежит. Говорят, позвоночник перебило. Если и выживет — калекой останется…
— А как такое случилось? Подъемник ведь проверяют, — голос Семена дрожал.
— Да кто знает… — собеседник понизил голос, оглядываясь по сторонам. — Родько в последние дни сам не свой был. Все оглядывался по сторонам, дергался. Все твердил — следит кто-то…
Мы уж думали — глюки у него, известно, любил выпить… А теперь вот.
В приёмном покое городской больницы Семену сообщили, что состояние Пенькова критическое — в реанимацию допускают только близких родственников.
Посетовав на то, что у пациента таковых нет, медсестра всё же разрешила Семену взглянуть на друга через стекло. Бледное, осунувшееся лицо Родиона казалось восковой маской. Опутанный трубками и проводами, он лежал совершенно неподвижно. Лишь аппарат искусственной вентиляции медленно поднимал и опускал его грудь.
— Шансы минимальные, — тихо произнёс проходящий мимо врач. — Тяжёлая черепно-мозговая травма, перелом позвоночника…
— А вы кем ему приходитесь? — вдруг спросил он, останавливаясь.
— Мы… — Семен запнулся, — вместе учились, — пробормотал он.
Врач кивнул и ушёл, а Семен остался стоять у стекла: глядеть на умирающего соучастника давнишнего преступления — и понимать, с пугающей ясностью понимать: следующим может быть он сам.
…1998 год.
Сосновые ветки царапали небо, пропуская сквозь себя робкие лучи восходящего солнца. Старик Михеевич, грибник с сорокалетним стажем, брёл по лесной тропинке, опираясь на самодельную палку из орешника. Утро выдалось росистое, прохладное — самое то для маслят. Он вглядывался в подлесок сквозь свои слеповатые глаза.
Сначала он не заметил её — худую фигурку в разорванном платье, распластанную на влажной траве у бетонного основания бывшего лагерного флагштока. Подойдя ближе, старик разглядел бледное лицо, запёкшуюся кровь в светлых волосах.
— Господи, помилуй… — прошептал он, перекрестившись дрожащей рукой.
Едва заметный пар дыхания девушки был единственным признаком жизни.
Больничные стены давили на Ларису, словно земляной пласт — на раздавленного червя. Белые халаты, капельницы, писк приборов, сочувственные взгляды медсестёр — всё это вызывало тошноту, которая накатывала волной и отступала, чтобы вернуться с новой силой. Сотрясение мозга, множественные ушибы, разрыв… До её слуха доносились обрывки чужих голосов и медицинских терминов.
— Заявление писать будете? — Участковый, усатый мужчина с влажным, лоснящимся лбом, переминался у её кровати. — Такое дело… Сами понимаете, надо ловить гадов.
Лариса молчала, глядя в окно, где в голубой луже звенела молодая листва тополей.
— Девочка моя… — тихо произнесла пожилая медсестра, когда участковый наконец ушёл. — Ты должна рассказать… Кто это с тобой сделал?
— Никто, — глухо ответила Лариса. — Это я сама. Упала.
Позже она так и не смогла объяснить себе, почему солгала. Страх? Да, наверное. Стыд? Ещё сильнее. Ощущение, что она сама во всём виновата, — ну как всегда… Её просто сковало — хотелось забыть, вырезать из памяти ту ночь, как хирурги вырезают злокачественную опухоль из живого, дрожащего тела.
Через месяц её снова затошнило. Лариса сперва списала это на последствия травмы, но когда тошнота стала постоянной, а грудь налилась болезненной тяжестью, она поняла. Тело, от которого она так пыталась отгородиться, напомнило о себе — беспощадно, безжалостно.
— Прервать беременность, — деловито констатировала гинеколог в районной поликлинике, изучая худую, измученную девочку в застиранном платье. — В твоём случае, учитывая обстоятельства… Я дам направление.
— Нет, — выдохнула Лариса, и впервые за долгие недели внутри неё заполыхало что-то похожее на решимость. — Я оставлю ребёнка.
— Дура ты, — устало выдохнула Тамара, когда дочь озвучила ей своё решение. — От кого хоть понесла-то?
Лариса промолчала. Ей не хотелось объяснять матери ту боль, которую всё равно не поймут.
Ребёнок внутри был единственным, что принадлежало лично ей. Не обществу с его жестокостью, не тем, кто отнял у неё покой — только ей, Ларисе. Она сама решала его судьбу.
— Нагуляла, как я, — криво усмехнулась Тамара, разливая по стаканам мутную самогонку. — Вся в мать.
В ту ночь Лариса приняла решение, изменившее всё. Она должна уехать: из этого дома, из этого города, найти угол, где никто не знает ни её, ни её истории. Где она сможет быть просто собой — не дочкой-алкоголички и не наивной жертвой.
***
Педагогический институт встретил Семёна гулкими коридорами, пахнущими краской и мелом. Выбор профессии выглядел странно для человека с его прошлым, но был отчаянно логичен. Хотелось искупить — не столько по разуму, сколько по инстинкту.
Стать тем, кто помогает, а не ломает… Четыре года учебы пролетели в тумане. Семён зубрил, писал рефераты, ночами таскал ящики на складе, чтобы помогать матери и младшей сестрёнке. Ни девушек, ни друзей, ни вечеринок.
Однажды однокурсники затащили его на дискотеку. Вскоре разноголосый грохот музыки вызвал у него такую паническую атаку, что пришлось сбежать — позорно, взмокнув, не прощаясь ни с кем...
С тех пор его прозвали Монахом, но трогать перестали. Семён и правда был Монахом — он отбывал невидимую епитимию, о которой никто не знал. Красный диплом стал для него пропуском в новую жизнь. Когда директор школы в соседнем городке предложил ему место учителя истории, Семён ухватился за этот шанс. Начать с чистого листа — избитая фраза, но другого варианта и не было.
Мать поначалу не хотела отпускать. Надежда Петровна — за годы вдовства привыкшая тянуть всё сама — боялась потерять единственную опору. Но когда поняла, как важно это для сына, сдалась.
— Только Алёнку не забывай, — попросила она, вытирая натруженными руками слёзы. — Она без тебя скучает.
Маленькая Алёнушка, обвившись вокруг его шеи перед отъездом, шептала:
— Сёма, ты поймаешь мне там фею?
Он улыбался, обещал присылать ей фей в конвертах — и чувствовал, как что-то обугленное в груди пытается снова стать живым.
Полину Светлую Семён встретил в учительской. Хрупкая блондинка с французской косичкой преподавала иностранные языки и обращалась с непослушными подростками с той особой, мягкой строгостью, которая вызывала у них уважение, а не протест.
— Вы, кажется, новый историк? — спросила она, протягивая изящную руку. — Полина Андреевна. Но лучше просто Полина — а то чувствую себя старушкой.
В её улыбке было что-то солнечное, безыскусное. Она не флиртовала, не пыталась понравиться — просто была искренней, живой, настоящей. И Семён — сам не понимая как — потянулся к этому свету, как озябший цветок тянется к весеннему теплу.
Их роман развивался медленно, будто оба боялись спугнуть хрупкое ощущение возрождения. Прогулки по вечерам, разговоры о книгах, редкие, целомудренные поцелуи… Семён словно между делом изучал её, собирал — как коллекцию — маленькие подробности:
— как она морщит нос, когда смеётся;
— как заправляет за ухо выбившуюся прядь;
— как шепчет французские слова, проверяя тетради.
Однажды ночью, лежа рядом с Полиной в её маленькой квартирке, слушая её ровное дыхание, Семён вдруг понял: она ничего не знает о нём настоящем. О том, что скрывается за маской порядочного, немного застенчивого учителя истории. Однажды она попросила рассказать о его прошлом, и он соврал — сказал что-то невнятное про обычное детство, умершего от болезни отца, тяжёлую работу матери. Ни слова о той ночи. О зверином ужасе в глазах Ларисы.
О том, как его руки...
Семён резко сел в постели, хватая ртом воздух.
— Что случилось? — сонно пробормотала Полина.
— Ничего, — выдавил он, — дурной сон.
Если бы она только знала — каждую ночь ему снятся вовсе не кошмары, а воспоминания.
Аглая родилась ранним февральским утром 1999 года. Крошечное существо с тёмным пушком на круглой головке и крепкими кулачками, сжатыми так, словно она была готова сражаться с этим миром.
Лариса смотрела на дочь сквозь пелену слёз и шептала:
— Ты моя. Только моя.
Уйти от Тамары и её постоянных пьяных истерик оказалось несложно. Мать, казалось, даже обрадовалась, что дочь съезжает с новорождённой.
— Меньше ртов, — бормотала она, помогая Ларисе собирать немногочисленные пожитки.
Комнату на окраине областного центра Лариса нашла по объявлению. Крохотная коморка с ободранными обоями — но зато отдельный вход и, главное, подальше от прошлого. Здесь никто не знал её истории, не шептался за спиной, не бросал жалостливых взглядов.
Устроиться на работу с младенцем оказалось почти невозможно. Лариса перебивалась случайными заработками: мыла полы в подъездах, расклеивала объявления, шила на заказ простые вещи — наволочки, фартуки, шторы.
По ночам, когда Аглая засыпала, она рисовала эскизы: платья, костюмы, блузки. Те самые модели, что когда-то расписывали поля школьных тетрадей.
Когда Аглае исполнился год, Лариса решилась подать документы в колледж на отделение дизайна одежды. Училась заочно, ночами, пока ребёнок спал, высиживала за альбомами с набросками и конспектами по цветоведению и истории костюма — до самого рассвета.
— Вы очень талантливы, — сказала ей однажды пожилая преподавательница кроя. — Но в вашем стиле столько... боли. Это может отпугивать клиентов.
— Я не умею по-другому, — честно ответила Лариса.
Её выпускная коллекция — «Излом», платья с асимметричными линиями, напоминающими шрамы или трещины, но при этом подчёркивающими женственность и красоту, — произвела фурор на местном уровне.
Небольшое ателье в центре города предложило Ларисе работу, и впервые за много лет она почувствовала, что земля под ногами становится твёрже.
Аглая росла удивительным ребёнком — молчаливая, серьёзная, с глазами, которые, казалось, видят людей насквозь. Иногда Лариса замечала в дочери что-то неуловимо знакомое: жест, наклон головы, привычку морщить лоб, когда та о чём-то задумывалась.
Что-то такое, от чего в груди поднималась тупая боль — словно старая рана снова начинала кровоточить.
Это случилось дождливым октябрьским вечером. Лариса забирала пятилетнюю Аглаю из детского сада. На выходе она столкнулась с высоким мужчиной в дорогом пальто.
Пробормотав извинения, Лариса хотела проскользнуть мимо, но мужчина вдруг схватил её за локоть.
— Лариса? Лариса Снегирёва?
Она подняла глаза — и оцепенела. Этого человека она видела только на фотографиях в криминальных хрониках местных газет, но инстинкт безошибочно опознал в нём её биологического отца. Те же тяжёлые надбровные дуги, тот же разворот плеч, тот же волевой подбородок.
— Павел Савицкий, — представился он.
— Твой?.. — кхм... — В общем, я искал тебя.
— Зачем? — Лариса крепче сжала ладошку Аглаи. — Я ничего не хочу от вас.
— Это твоя дочка?
Взгляд Савицкого смягчился, когда он посмотрел на Аглаю.
— Я тут недалеко живу. Может, поговорим?
В элегантной квартире бизнес-класса, где каждая деталь — от тяжёлых штор до мраморных статуэток — кричала о деньгах и власти, Лариса чувствовала себя инородным телом.
Аглая, напротив, спокойно устроилась на кожаном диване, с непосредственностью пятилетки рассматривая странного дядю.
— Я давно хотел с тобой встретиться... — Савицкий разливал коньяк по хрустальным бокалам, руки его едва заметно дрожали. — Твоя мать...
— Моя мать, которую вы изнасиловали, — тихо проговорила Лариса.
Бокал замер в воздухе. Савицкий сглотнул, осторожно поставил его на стол.
— Было иначе, — глухо проговорил он. — То есть…
Он замялся, не зная, как подобрать слова.
— Да, я сделал ей больно. Но я… любил её. По-своему. Она не хотела меня, а я… Я был молодой, горячий. Дурак, одним словом.
— Вы сломали ей жизнь, — в голосе Ларисы звенела сталь. — Она спилась из-за вас. Из-за того, что с ней сделали. А я всю жизнь за это расплачиваюсь.
Савицкий тяжело опустился в кресло.
— Деньги, власть… Всё по боку. Одиночество глодать будет, пока не сдохнешь. Но сейчас не обо мне. Я хочу помочь тебе. И… — он кивнул на Аглаю, — ей тоже. Вы же мне не чужие.
— А вот вы нам — чужой, — Лариса поднялась. — Пойдём, Глаша. Нам пора.
— Подожди! — Савицкий вскочил. — Ты не понимаешь… Я могу дать вам другую жизнь. Без нужды, без вечных подработок. Квартиру, образование для девочки, возможность развивать твой бизнес.
— Какой бизнес? — насторожилась Лариса.
— Я навёл справки. Твои работы… Они действительно хороши. Подумай о дочери, Лариса. О её будущем.
Лариса посмотрела на Аглаю — на её серьёзные глаза и старую куртку с заштопанным рукавом. Потом — на Савицкого, немолодого, но всё ещё сильного мужчину с властным прищуром и едва заметной мольбой в голосе.
— Мы справимся сами, — твёрдо сказала она. — Всегда справлялись.
продолжение