Жизнь в Рязани была скудной и суровой, вымеренной карточками и скупыми пайками. Дни сливались в однообразную, изматывающую вереницу: до рассвета на завод, вечером домой, к детям. Лиза и Наталья существовали в состоянии вечной усталости, но друг без друга они бы не вытянули.
Женщины поддерживали друг друга как могли. Наталья убеждала Лизу, что с Сергеем все хорошо. А что на письма не отвечает, так некогда, война же. А может и написать даже ему не на чем. Кто там бумагу то с карандашами припас. Лиза упорно писала письма мужу. Через день, через два, а то и через неделю, как только силы хватало.
Первое время, пока она привыкла к работе на заводе, тяжко ей приходилось. Грохочущие станки, тяжелые железные болванки, стальная стружка, которая так и цеплялась за кожу, оставляя царапины. Все было так непривычно, в голове сплошной шум. Работали по двенадцать часов. Заслышав удары железа о подвешенную рельсу, означающие перерыв на обед, Лиза, вместе со всеми спешила в столовую. Она быстро усвоила, что надо постараться попасть туда поскорее. Случалось, что тем, кто приходил последним чего то не доставалось. Чаще всего спор возникал из за хлеба. Буфетчица божилась, что у нее больше ничего нет, что выдали, то и раздала. Видно мастер в список не всех записал, пропустил кого то. На обед иногда была похлебка, иногда каша, с каплей масла. А еще горячий чай, пахнущий распаренным веником. И кусок хлеба. Тоненький, почти прозрачный.
Лиза быстро съедала то, что было в миске, запивала горячим чаем. А кусочек хлеба заворачивала в тряпицу и убирала в карман. Для детей.
Человек ко всему привыкает. Так и Лиза втянулась в эту работу. Все бы ничего, да только переживала из за ребятишек. Пока она на работе, дома Наталья оставалась. Но иногда смены у них менялись, приходилось оставлять малышей одних. Не совсем одних, конечно. Наталья звала соседскую девчонку, чтоб посидела понянчилась. Няньке то всего девять лет было. Танька с удовольствием шла водиться с малышами. Дома у нее в семье детей было пятеро, и младше ее, и старше. Шум да гам. А здесь, у тетки Натальи, ей было спокойно. Здесь она была старшей и могла командовать, как хотела. Маленькой Аннушке ее команды ничего не говорили, а вот Коля уже понимал, слушался девочку.
Лиза в такие дни места себе не находила. На работе из рук все валилось. Мысли одна хуже другой крутились в голове. Но ведь и на завод таких маленьких не возьмешь. Мыслимое ли дело.
Решение пришло неожиданно. Однажды вечером, стоя в очереди за хлебом, Лиза услышала разговор двух женщин о том, что недавно у них возле дома открылись ясли для детей рабочих. Лиза подошла к ним, выспрошала где это. Рассказала, что приходится другой раз двоих малышей с соседской девчонкой оставлять.
Женщины сперва не поверили ей. Что то темнит бабенка. Сама уж старуха, а дети такие маленькие. Смотрели на нее недоверчиво. Лиза поймала этот взгляд.
- Да не вру я. Для своих деток хлопочу. Родила я первенького в сорок два года, а потом и вторую. Сейчас то мне сорок пять. Это война меня старухой сделала. Муж на фронте, никакой весточки нет. На заводе по двенадцать часов работаю, да детки дома без пригляду. Откуда ей красоте то да молодости взяться. Женщины закивали головами, соглашаясь с ней.
- А ты завтра и ступай туда, пока места есть. А то ведь сколько таких то в городе. Как узнают, понабегут. А тут бы тебе рядышком, недалеко. Их ведь и кормят там. Считай сыты весь день.
На следующий же день Лиза отпросилась с работы. Она отправилась по указанному адресу. Это был барак, переоборудованный под детское учреждение. Пахло картошкой, хлоркой и мокрыми пеленками. Заведующая, усталая женщина в очках с перевязанной дужкой, выслушала Лизу сухо.
- Места пока есть. Но условия знаете сами какие. Питание скудное, отопление зимой будет такое же, как и везде, группы переполнены. Болезни часто. Решайтесь.
- Ясли круглосуточные. Кто на сутках, там питание немного получше. - добавила заведующая.
Лиза колебалась. Отдать Колю и Аннушку в этот холодный барак, в толпу чужих, плачущих детей? Сердце сжималось от боли. Но выбора не было. Она написала заявление, чтоб взяли их в круглосуточную группу. Но пояснила, что по возможности будет забирать их домой. Тем более она тут недалеко живет.
Первый день в яслях стал пыткой для всех. Аннушка, при виде незнакомой тети в белом халате, забилась в истерике и вцепилась в Лизу. Коля, бледный, худенький, как старичок, сжал руку матери и молчал. В глазах его не было ни одной слезинки. словно малыш понимал, что так надо. Лиза присела к нему с дочкой на руках.
- Коленька, ты не бойся. Вы здесь побудете, а потом я за вами приду. Ты за Аннушкой присматривай.
Она поцеловала Колю, оторвала от себя плачущую Аннушку. Лиза ушла, оглушенная ревом десятка детей и собственным отчаянием. Весь день на заводе она переживала, представляя, как её малыши плачут, как им страшно в незнакомой обстановке. После окончания смены она бросилась в ясли. Картина была удручающей. Дети сидели в большом манеже, некоторые кашляли, некоторые плакали. Аннушка спала в углу, обессиленная от слез и плача. Коля сидел рядом с ней и не подпускал к ней других детей. Воспитательница, молодая девушка с добрым, усталым лицом, улыбнулась Лизе:
- Ваш сын молодец. Помощник нам.
Это стало маленьким лучом света в кромешной тьме. Коля, тихий и серьезный, неожиданно стал опорой не только для сестры, но, можно сказать, и для этой воспитательницы. Оберегал сон малышки.
- Мы даже в кроватку не смогли ее перенести. Не подпускал. грозил пальчиком.
Лиза завернула сонную Аннушку в одеяло. Та на мгновение открыла глаза, улыбнулась матери и снова провалилась в сон. Коля стоял уже одетый, дожидался их у выхода из яслей. Так прошел первый день. Потом их было много этих дней, дети привыкли. Аннушка перестала плакать, расставаясь с матерью. А Коле так и вовсе нравилось в яслях. Тут было интереснее, с ними занимались, разучивали песенки и играли.
Через несколько недель Лиза получила свою первую зарплату. Деньги были смешные, но к ним прилагался талон на дополнительный паёк, килограмм картошки, полкило мучной смеси и, невероятная роскошь, плитка столярного клея, который можно было сварить в студень.
Она шла домой с этой драгоценной котомкой, чувствуя себя почти богатой. В голове строила планы, сварить детям суп погуще, купить на рынке немного молока для Аннушки, даже обменять что-то на сандалики Коле, который ходил в сшитых ею тапочках.
Дома ее ждало письмо. Конверт из грубой серой бумаги, с штемпелем полевой почты. Руки у Лизы задрожали так, что она едва не уронила драгоценный паёк. Она узнала этот размашистый, четкий почерк. Сергей.
“Моя дорогая Лиза, мои родные детки Коля и Аннушка! - начиналось письмо. - Пишу вам в короткой передышке между боями. Сегодня получил от вас целую пачку писем. Наконец то почта добралась до нас. Сразу пишу ответ на все письма. Жив, здоров, чего и вам желаю. Воюем, гоним врага на запад. Тяжело, конечно, но знаю, что вам там ещё тяжелее. Я рад, что вы перебрались в Рязань. Держитесь, мои родные. Лиза, береги себя и детей. Коля, слушайся маму, помогай ей. Целую вас всех крепко-крепко. Ваш муж и отец Сергей”.
Письмо было коротким, наскоро написанным, но каждое слово било в самое сердце. Лиза перечитывала его снова и снова, сидя на краешке кровати, прижимая бумагу к губам и плача на этот раз от облегчения и счастья. Он жив! Он думает о них! Он верит в них!
Наталья, вернувшись с дежурства, застала её в слезах. Испугалась, но, увидев письмо, всё поняла. Молча обняла подругу.
- Вот видишь, - прошептала она. - Жив. Значит, и мы выдержим.
В тот вечер они устроили маленький праздник. Сварили картошки, приготовили на буржуйке тот самый студень из столярного клея с лавровым листом, который пах странно, но казался невероятно вкусным. Дети, впервые за долгое время, ели досыта. Коля довольный и сытый отвалился на стул, погладил свой животик а потом радостно рассмеялся. А Аннушка , глядя на веселые лица взрослых, хлопала в ладошки и лепетала о чем то своем.
Наталья вдруг пригорюнилась. Она изо всех сил старалась сдержать себя. Ведь у Лизы сегодня праздник. Она уж было отчаялась, что так долго нет писем от Сергея. И наконец то пришло оно, долгожданное письмо.
А ей уж никогда Миша не напишет. Не улыбнется, не поцелует в завиток волос на шее, как он всегда целовал. И детей у нее нет. Не получилось. Теперь уж не получится.
За окном была война, голод, холод. Но в этой маленькой комнатке, освещенной лампой, теплилась жизнь. Она держалась на хрупком равновесии, на письме с фронта, на первой зарплате, на дружбе двух женщин и на мужестве маленького мальчика, охранявшего сон своей сестренки в яслях. Это было мало. И это было всё.