Часть 9. Глава 62
Решение сразиться с наёмниками пришло к Раскольникову не как мысль, а как удар, внезапно и ослепительно-ясно, словно разряд молнии, расколовший надвое ночное грозовое небо. Оно обожгло разум, выжигая каленым железом все лишнее: страх, сомнения, усталость. В голове беглеца осталась лишь одна звенящая, холодная ясность. Отступать некуда. За спиной – сожженная деревня, растерзанные дома многие десятилетия живших здесь мирных людей, которые смотрели на него пустыми глазницами окон, и в них Родиону виделся молчаливый укор: что ж вы, русские воины, не смогли нас защитить?
Солдат ощутил всей кожей: перед ним – враг. Не безликая армия, которая находится где-то там, за линией боевого соприкосновения, попрятавшись в блиндажи, а конкретные семеро в чужой форме, пришедшие на его землю убивать, грабить, топтать ботинками все, что было ему дорого. И он, Родион Раскольников, еще вчера простой водила в прифронтовом госпитале, а сегодня солдат-одиночка, сбежавший из-под неправедного ареста, станет для наёмников-германцев той костью в горле, которой они подавятся. Он заставит их заплатить за каждый шаг по этой земле.
Эта яростная мысль подстегнула, стала топливом, заставила действовать с лихорадочной скоростью. Времени было в обрез. Немцы вот-вот вскроют пустой погреб, где они надеялись найти свой склад, и их обманутая ярость не будет знать границ. Родион метнулся к неприметной яме у корней старого дерева, где закопал смертоносный схрон, предназначение которого стало яснее ясного: диверсанты собирались совершить в нашем тылу какую-то крупную кровавую провокацию, раз уж решили не натовским оружием воспользоваться, а российским.
Не жалея ногтей и сил, голыми руками разрывая влажную, пахнущую прелью землю, Раскольников отрыл несколько ребристых и показавшихся ему, несмотря на летнюю жару, холодных, как смерть, гранат Ф-1, прозванных в народе «лимонками», и пару плоских, зловещих дисков противопехотных мин.
Руки, покрытые грязью и свежими царапинами, работали быстро, почти на автомате, опережая мысль. Пальцы, дрожащие от дикого всплеска адреналина, с трудом, но упрямо выпрямляли жесткие усики на чеках, привязывали к кольцам тонкую, почти невидимую в лесном сумраке леску. Одну растяжку он установил на едва заметной тропинке, ведущей вглубь леса, замаскировав ее низко над землей в густой, влажной траве, где нога сама ищет опору. Другую коварно протянул между двумя молодыми, стройными березками, стоявшими так близко друг к другу, что так и хотелось пройти между ними, сокращая путь. Он действовал лихорадочно, с предельной концентрацией, понимая, что каждая секунда на счету. Сознание работало с невероятной четкостью, отсекая все лишнее. Сейчас не было ни прошлого, ни будущего, только эта лесная поляна, семь вооруженных до зубов наемников и он, готовый продать свою жизнь так дорого, как только возможно.
Когда последняя ловушка была готова, он услышал торжествующий и одновременно яростный рев со стороны дома. Нашли. Поняли, что их обвели вокруг пальца, оставив с пустым погребом и собственным унижением. Сейчас начнется прочесывание, методичное, злое.
Родион глубоко вдохнул сырой, густой лесной воздух, наполнив легкие до отказа, и, высунувшись из-за толстого, шершавого ствола старого тополя. Солдат закричал так громко, как только мог, вкладывая в свой голос всю дерзость, вызов и презрение:
– Эй, фрицы! Ищете что-то? Ваше барахло у меня! И если хотите его получить, придется забрать его с моего трупа!
На поляне воцарилась мертвая, звенящая тишина. Даже птицы, казалось, испуганно перестали петь. А затем, спустя долгое, как вечность, мгновение, грубый, гортанный голос с сильным акцентом проревел в ответ, и в этом единственном слове слышалась и звериная злоба, и азартное предвкушение жестокой охоты:
– Договорились!
Это слово стало спусковым крючком. Раскольников сорвался с места и бросился вглубь чащи, туда, где его ждали смертельные сюрпризы для преследователей. За спиной довольно скоро затрещали ветки, послышался тяжелый, уверенный топот нескольких пар ног. Они шли за ним, не таясь, уверенные в своем превосходстве, жаждущие крови. Он не оглядывался, зная, что это бесполезно и глупо. Лес мелькал перед глазами зелено-коричневой смазанной полосой. Сердце колотилось, как пойманная птица.
Раскольников петлял, перепрыгивал через замшелые поваленные деревья, продирался сквозь колючие заросли орешника, стараясь запутать след, увести их подальше от дороги, заманить в самую глушь, в Берендеево царство, где каждый корень и каждая ветка были его союзниками, потому как солдат ощущал себя на своей земле.
Внезапно, позади, совсем близко, раздался сухой, резкий щелчок сработавшего взрывателя, а за ним – оглушительный взрыв, который, казалось, встряхнул саму землю. Крик боли, короткий и страшный, оборвался так же внезапно, как и начался. Родион не сбавил бега, лишь хищно улыбнулся. Первая пошла. Теперь их шестеро. Тот, кому прилетело, наверняка больше сражаться не может, если вообще дышит.
Ярость погони усилилась, смешавшись с осторожностью. Наёмники, осознав, что перед ними не простак, решивший взять их на «слабо», а боец умный и расчётливый, стали двигаться медленнее, внимательнее глядя под ноги, прощупывая землю перед собой. Но лес – не городская улица, здесь невозможно предусмотреть все.
Еще один взрыв, на этот раз дальше, левее. Видимо, кто-то решил срезать путь через березовую рощицу. Этот взрыв был другим – более глухим, но не менее смертоносным. Раскольников знал, что противопехотная мина не оставляет шансов. Он позволил себе короткую передышку, прислушиваясь к звукам леса. Треск веток, приглушенные голоса, полные злобы и растерянности. Германцы поняли, что попали в ловушку, что легкая прогулка превратилась в смертельную охоту, где они – дичь. И это знание придавало Родиону сил. Он был не просто жертвой, он был охотником, и этот лес – его угодья.
Раздался оглушительный взрыв. Резкий, мощный, он ударил по ушам, заставив мир на мгновение растерять звуки. Родиона швырнуло на землю с такой силой, что из лёгких выбило весь воздух. Он инстинктивно вжался в сырую лесную подстилку, чувствуя, как по телу пробегает дрожь от ударной волны. Пронзительный, полный ужаса крик и поток яростной немецкой ругани подтвердили – третья растяжка сработала. «Есть! Одним или двумя меньше», – довольно подумал Раскольников.
Но расслабляться было нельзя. Вслед за взрывом, оглушившим его, воздух вспороли короткие, злые очереди. Пули со свистом и щелчками впивались в стволы деревьев вокруг, срывая кору и листья, осыпая его мелкой древесной крошкой. Солдат вскочил и снова побежал, теперь уже пригибаясь ниже, используя каждую складку местности, каждое дерево как мимолётное укрытие.
Раскольников носился по лесу, как затравленный зверь, подгоняемый чистым адреналином. Все чувства обострились до предела. Он слышал каждый треск ветки под вражескими ботинками, видел каждое движение теней впереди и сбоку. Немцы оказались опытными охотниками. Они не сбились в кучу, а грамотно разделились, пытаясь взять его в клещи, обходя с флангов. Родион, мгновенно оценив их манёвр, залёг за толстым, поросшим изумрудным мхом пнём и, слившись с ним, выждал. Когда две фигуры в серо-зелёном камуфляже показались справа, двигаясь короткими перебежками, он дал короткую, прицельную очередь. Один из наёмников рухнул, как подкошенный, неуклюже раскинув руки, второй успел прыгнуть за дерево и открыл ответный огонь.
Родион откатился в сторону, меняя позицию. Пули взрыли землю и выбили каменную крошку там, где он только что лежал. Он перевёл дыхание, сорвал чеку с последней гранаты и, выждав мучительные пару секунд, швырнул её широким махом в сторону противника. Снова взрыв, треск ломаемых веток и наступившая тишина, давящая на уши после какофонии боя. Он не стал проверять результат, зная, что промедление смерти подобно. Снова рывок вперёд, вглубь леса, подальше от опасного места.
Внезапно левое плечо обожгло резкой, огненной болью. Родион споткнулся, чуть не упав, и завалился за ствол толстой берёзы, тяжело дыша. Пуля прошла по касательной, содрав кожу и задев мышцы. Кровь густо потекла по рукаву куртки, окрашивая ткань в тёмно-бурый цвет. Стиснув зубы, чтобы не закричать, боец достал из кармана индивидуальный перевязочный пакет. Руки дрожали от шока и напряжения, непослушными пальцами он кое-как вскрыл прорезиненную оболочку, прижал подушечку к ране и туго, до боли, замотал бинтом. Боль пульсировала, но была терпимой. Главное – кость не задета, рука двигалась.
Преследователи не давали ему передышки. Он снова бежал, спотыкаясь и пошатываясь, отстреливался короткими очередями, прятался. Лес, который ещё час назад казался ему мирным и спокойным, превратился в жутковатый лабиринт, где за каждым деревом могла таиться смерть. Он потерял счёт времени. Сколько их осталось? Трое? Четверо? Он выпустил уже несколько магазинов, бросил все гранаты. Патронов оставалось всё меньше.
Ещё одна пуля нашла его. На этот раз она чиркнула по бедру, оставив длинную, кровоточащую царапину. Снова короткая остановка, снова бинт, наложенный наспех, пропитанный потом и кровью. Силы были на исходе. Дыхание стало хриплым, в глазах периодически темнело от усталости и потери крови. Он понимал, что долго так не продержится. Психика находилась на пределе, страх и ярость смешались в один тугой комок.
В какой-то момент стрельба прекратилась. Родион затаился в неглубоком овраге, прислушиваясь. Тишина давила на уши, была более жуткой, чем звуки боя. Он медленно, сантиметр за сантиметром, выглянул из-за края. И увидел его. Последний. Тот самый бородатый немец, который командовал группой. Он стоял метрах в тридцати, высокий, широкоплечий, и внимательно осматривался, поводя стволом автомата, как хищник, выслеживающий добычу.
Германец тоже оказался ранен – на его левом предплечье виднелась глубокая рана, которую он даже не стал перевязывать, хотя подтекало сильно. Но здоровяк, казалось, не замечал этого. Он вдруг увидел Раскольникова. Их взгляды встретились. В глазах немца не было ненависти, только холодный, профессиональный интерес хищника, загнавшего свою жертву.
Бородач медленно, с хищной грацией, пошёл вперёд. Родион вскинул автомат, нажал на спусковой крючок, но вместо выстрела раздался лишь сухой, безнадёжный щелчок. Патроны кончились. Немец усмехнулся, показав ряд крепких жёлтых зубов, и ускорил шаг. Раскольников отбросил бесполезный автомат и выхватил нож. Другого выхода не было. Это будет последний бой. Бой насмерть.
Германец вскинул оружие, прицелился… Раскольников вздрогнул, услышав еще один сухой щелчок, – у наёмника тоже не оказалось боеприпасов. Тогда и он отбросил ставшее ненужным оружие и выхватил из ножен на груди клинок.
Они сошлись на небольшой, вытоптанной полянке, усыпанной влажной прошлогодней листвой, которая шуршала под ботинками. Немец, широкоплечий бородач с выцветшей татуировкой дракона на могучей шее, двигался с плавной, хищной грацией. Его боевой нож, широкий и тёмный, казался естественным продолжением руки, смертоносным когтем. Он не суетился, а наступал, делая короткие, точные выпады, словно прощупывая оборону. Каждый его шаг, каждый финт заставлял Родиона отступать, неуклюже отбиваясь своим ножом. Раскольников, измотанный погоней, с горящими лёгкими, понимал с ужасающей ясностью, что его фехтование – это дилетантские, отчаянные попытки защититься от безжалостного мастера.
Каждый удар германца был выверен, экономичен и смертельно опасен, рассчитан на то, чтобы ранить, обескровить, измотать. Лезвие его ножа несколько раз опасно чиркнуло совсем рядом, вспоров воздух со зловещим свистом. Один раз оно полоснуло по куртке, оставив длинный, аккуратный разрез на груди и опалив кожу холодным прикосновением стали. Родион чувствовал, как силы покидают его. Адреналин, что гнал через лес, сменялся вязкой, свинцовой усталостью.
Он дрался на пределе, отчаянно и зло, вкладывая в каждый блок остатки своей ярости. Уже не пытался атаковать, – все его мысли и инстинкты были сосредоточены на защите. Боец сумел парировать коварный выпад, направленный в живот, но тут же пропустил мощный, сокрушительный удар подкованным ботинком в колено. Острая, взрывная боль пронзила ногу до самого бедра. Сустав подломился, и Родион, потеряв равновесие, сдавленно вскрикнув, рухнул на спину. В то же мгновение огромная туша немца навалилась на него сверху, придавливая к сырой земле, выбивая из лёгких остатки воздуха. Сильные, как стальные тиски, пальцы перехватили его руку с ножом, с лёгкостью выкрутили её, заставив суставы затрещать от боли, и отбросили оружие в сторону.
Всё было кончено. Бородач сидел на нём верхом, его вес казался неподъёмным. Он придавил коленом здоровую руку Родиона к земле. В его светлых, почти бесцветных глазах горел холодный триумф победителя. Он медленно, с садистским наслаждением, занёс свой нож над грудью Раскольникова. Солдат из последних сил упёрся обеими ладонями в запястье немца, пытаясь отвести смертоносное лезвие. Мышцы на его руках и плечах свело от нечеловеческого напряжения, вены вздулись. Он смотрел в холодные, безжалостные глаза врага и видел в них лишь своё отражение – искажённое, обречённое.
Лезвие медленно, неумолимо пошло вниз. Немец был невероятно силён, он давил всем своим весом, скривив тонкие губы в жестокой усмешке. Родион чувствовал, как его сопротивление слабеет с каждой секундой. Острие коснулось футболки, с лёгким треском прошло сквозь ткань и упёрлось в кожу. Холодный, острый укол, за которым последовала пронзающая, огненная боль. Металл начал медленно входить в грудь. Перед глазами всё поплыло, смешиваясь в одно багровое, пульсирующее пятно. «Вот и всё… Эх, Маруся…» – пронеслось в угасающем сознании.
И вдруг, в тот самый момент, когда, казалось, жизнь уже покинула его, тело немца над ним резко дёрнулось, напряглось и замерло. Выражение триумфа на его лице сменилось искренним, почти детским удивлением. Он хрипло вздохнул, изо рта вырвался тихий булькающий звук, и его глаза мгновенно остекленели, уставившись в серое лесное небо. Затем вся огромная туша тяжело повалилась на Родиона, накрывая своим мёртвым весом. Из аккуратного, почти незаметного отверстия в затылке потекла тонкая струйка тёмно-алая, смешиваясь с потом и грязью.
Тишина. Оглушающая, звенящая тишина, нарушаемая лишь его собственным прерывистым дыханием. Родион лежал, придавленный трупом, ничего не понимая, в шоке глядя в пустое небо. Он с трудом выпростал руки и со стоном оттолкнул от себя мёртвое, обмякшее тело. Сел, судорожно ощупывая грудь. Нож вошёл глубоко, оставив болезненную, кровоточащую, но, по счастью, не смертельную рану.
Из-за деревьев, двигаясь бесшумно, как тени, вышли люди. Они двигались быстро, профессионально, рассредоточиваясь по поляне и держа сектора под контролем. На них была та же выцветшая форма, что и на нём. Наши. Впереди шли двое: один, постарше, лет сорока, с суровым, волевым лицом, второй – молодой, высокий лейтенант с автоматом наготове.
– Живой, герой? – спросил особист Черных, подходя ближе. Его голос был спокойным, безэмоциональным, но в глубоко посаженных глазах читалось уважение.
Родион только кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он смотрел на подошедших бойцов, на их незнакомые и уставшие лица, и медленно осознавал, что этот персональный ад для него закончился. Отряд под командованием особиста Черных и лейтенанта Максимова нашёл его. Он выжил.
Слова капитана, уклончивые и холодные, упали в звенящую тишину поляны, как камни в глубокий колодец. Слабая улыбка сползла с лица Родиона, оставив после себя лишь серую маску усталости. Облегчение, только что согревшее его изнутри, сменилось знакомым холодком под ложечкой. Герой. Для лейтенанта Максимова, для бойцов, с восхищением и любопытством разглядывавших его и трупы наемников, он был героем. Но для капитана Особого отдела он по-прежнему оставался подследственным Раскольниковым, чье дело еще не закрыто. И этот факт был таким же реальным, как боль, которая с новой силой начала прорываться сквозь туман в голове.
Вколотое обезболивающее начало действовать, но раны были слишком серьезными. Пулевое ранение плеча жгло огнем, а ножевые порезы на руках и груди саднили и кровоточили сквозь наспех наложенные бинты. Один из солдат, молодой парень с тревожным взглядом, снова склонился над Родионов, разворачивая новый пакет.
– Потерпи, браток, сейчас получше сделаю, – бормотал он, стараясь не смотреть на глубокий разрез на предплечье Родиона. – Кровищи-то сколько... Как ты вообще на ногах стоял?
Максимов присел на корточки рядом, не в силах скрыть своего изумления.
– Серьезно, боец, как? Их сколько было, наёмников?
– Семеро.
Лейтенант покачал головой.
– Ну ты даёшь. По тому вон видно: профи, до зубов вооруженные. А ты... один.
Родион прикрыл глаза. Перед внутренним взором снова замелькали картинки боя: вспышка взрыва, хруст ветки под вражеским ботинком, лязг стали, тяжелое дыхание немца над самым ухом.
– Очень выжить хотелось, товарищ лейтенант, – сказал Раскольников, но уже без тени улыбки. Голос был хриплым и тихим. – Они по мою душу пришли. Я просто... не дал им того, за чем они явились. – Раскольников замолчал. Он стал думать о Марусе, о том, как ее лицо стало для него последним рубежом обороны, который нельзя было сдавать.
Черных все это время молча стоял в стороне, наблюдая. Его взгляд был цепким, оценивающим, лишенным каких-либо эмоций. Он не смотрел на Родиона как на героя или раненого. Он смотрел на него как на элемент сложной задачи, которую ему предстояло решить. Наконец, он подошел ближе, и его тень накрыла солдата.
– Растяжки где взял, Раскольников? – его голос был ровным, без нажима, но от этого вопроса по спине пробежал мороз. Это был не праздный интерес. Это был допрос.
– Сам сделал. Я их схрон нашёл, случайно в погреб провалился, – так же ровно ответил Родион, глядя капитану прямо в глаза.
– Взял гранаты, сделал растяжки и так точно угадал их маршрут движения по лесу? – в голосе особиста появилась едва уловимая нотка сомнения. – Ты ведь не спецназовец.
– Я в батальоне специального назначения служу. Научился кое-чему, – Родион позволил себе криво усмехнуться. – Они не могли пойти другим путем. С одной стороны болото, с другой – овраг. Оставалась только эта тропа. Я просто ждал их там, где они не ждали меня.
Черных ничего не ответил, лишь медленно кивнул, словно складывая факты в своей голове. Лейтенант, почувствовав неладное, вмешался:
– Товарищ капитан, да какая разница? Парень уничтожил целую диверсионную группу! Его к награде представлять надо, а не...
– В этом разберутся те, кому положено, лейтенант, – отрезал Черных, и Максимов осекся.
– Ладно, покажи на карте, где схрон.
– Вот тут я его нашёл, – ткнул Родион пальцем в изображение на планшете. – Здесь оставил.
– Лейтенант, пошли, посмотрим, что там да как, оставь с Родионом двоих подчинённых, – приказал Черных, и они двинулись к деревне. Вернулись через минут сорок, и по их лицам Раскольников понял: нашли, зафиксировали, оценили.
Через час вдалеке послышался нарастающий гул мотора. Транспорт. Солдат из группы преследования сделал Раскольникову новую перевязку, туго затянув узел на плече. Потом бойца аккуратно подняли и положили на носилки. Когда его несли к БМП, он смотрел на проплывающие над головой кроны деревьев. Лес, который всего час назад был для него смертельной ловушкой, теперь казался тихим и умиротворенным. Боль отступала, убаюканная обезболом и крайним истощением. Мысли путались, перед глазами плыли круги. Но даже сквозь эту пелену он чувствовал на себе неотступный, изучающий взгляд капитана Черных.
– Товарищ капитан, – спросил тихо. – Теперь вы мне верите?
– Посмотрим.
Слово эхом отдавалось в сознании, и Родион понимал, что его личная война еще очень далека от завершения. Бой с немцами он выиграл. Но бой за свое честное имя ему еще только предстояло выдержать.