Стемнело внезапно, словно кто-то погасил серое небо одним щелчком выключателя. Чёрный, непроглядный саван опустился на землю, поглощая последние отблески дня. Тьма, казалось, имела вес — она давила на плечи, заставляла втягивать голову в плечи.
Они не зажигали свет. Сидели в сумерках кухни, прижавшись друг к другу, как два перепуганных ребёнка, потерянных в тёмном лесу. Без телефонов, без связи, без звуков снаружи — мир сжался до размеров этой комнаты, до треска дров в печке и тишины, которую нарушало лишь их собственное учащённое дыхание.
Тени на стенах становились всё длиннее, приобретая причудливые, угрожающие формы. Дом изредка скрипел, словно жалуясь на что-то, а ветер за окном выл всё громче, будто рассказывая страшные истории.
Страх — штука коварная. Сначала он парализует, лишает способности двигаться и думать, а потом притупляется, превращаясь в фоновую, выматывающую ноту, гудящую в висках. Он проникает в каждую клеточку тела, отравляет мысли, делает реальность зыбкой и ненадёжной.
Глаза слипались, сознание мутилось, граница между реальностью и кошмаром истончалась до предела. Им казалось, что они слышат какие-то звуки снаружи — шорохи, шаги, приглушённые голоса. Но каждый раз, когда они прислушивались, оказывалось, что это всего лишь игра воображения, усиленная страхом.
Наконец, не в силах больше выносить эту гнетущую атмосферу, они перебрались в соседнюю комнату. Забрались на широкую кровать с продавленным матрасом. От постели пахло сеном и пылью. Не раздеваясь, они укрылись одним колючим одеялом.
Сон накатывал тяжёлыми, беспокойными волнами, не принося отдыха.
Ирине снился лес — мрачный, зловещий, словно нарисованный углём на чёрном холсте. Она шла между чёрных стволов деревьев, бесцельно плутая, пытаясь найти выход из этой живой ловушки. Ноги утопали в вязкой почве, а вокруг царила абсолютная тишина, нарушаемая лишь её тяжёлым дыханием.
Она дошла до зыбкого края болота. Сначала ничего не происходило — ни единого движения. Но вдруг из чёрной трясины медленно, как в самом страшном фильме ужасов, показалось бледное, лишённое черт лицо. Оно поднималось из глубин, словно призрак утопленника, без ушей, с черными провалами вместо глаз.
Лицо не было злым — оно было пустым, как высохшая скорлупа, как оболочка без души. Оно безмолвно шептало что-то неразборчивое, растягивая студенистый рот в бездонную чёрную дыру, которая словно засасывала саму реальность.
Скр-р-реб… Скр-р-реб-скреб…
Сон мгновенно испарился, сменившись реальностью, от которой кровь стыла в жилах. Ирина замерла, вслушиваясь в тишину, разорванную этим мерзким, отвратительным звуком. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание, готовое выскочить от ужаса.
— Ты слышишь? — прошептала она в кромешную, густую тьму, и её собственный голос показался чужим, далёким.
Рядом на кровати Катя не дышала — лишь сильнее, до боли, вцепилась ей в руку, её ногти впились в кожу.
Скр-реб… Цап-царап…
Это был не просто звук ветки по стеклу. Это был мерный, настойчивый скрежет, словно что-то большое водило по наружной стене дома, цепляя древесину, счищая старую краску.
Потом раздался другой звук — глухой, тяжёлый удар о входную дверь. Будто в неё ударили кулаком или упёрлись плечом, пытаясь проникнуть внутрь.
Ирина осторожно, стараясь не скрипеть пружинами, приподнялась и заглянула в узкую щель между ставнями. На улице стояла непроглядная, густая темень — ни лунного света, ни отблесков. Только сплошная, жирная, чёрная мгла, которая, казалось, плыла и шевелилась, словно живое существо.
Удар.
Снова.
Более сильный.
Дверь содрогнулась, и слабый крючок жалобно звякнул — ничтожный, смехотворный звук против того, что стояло на крыльце.
И тут до них донеслось дыхание — хриплое, прерывистое, с мокрым, булькающим посвистом на вдохе. Оно было прямо за дверью, шумно втягивало воздух, словно пытаясь учуять, втянуть в себя их запах сквозь щели, просачиваясь внутрь.
Катя подавила всхлип, судорожно сглотнув. Ирина, заледеневшая от ужаса, инстинктивно потянулась было за телефоном, чтобы осветить дверь, но тут же опомнилась.
Свет выдаст их.
Покажет, где они.
Сделает их мишенью.
Она медленно, как во сне, сползла с кровати и, пригнувшись, поползла к двери. Дышать стало нечем — воздух в комнате стал густым, спертым и отдавал той самой сладковато-гнилостной сыростью, что висела над посёлком, сейчас она проникала сквозь стены, словно пытаясь задушить их.
Скр-реб…
Звук стал отчётливее, теперь царапали дверь, точно на уровне ручки. Долгие, медленные, исследующие движения. Металл крючка визжал под нажимом чего-то невидимого и неумолимого, кто-то методично проверял прочность их единственного укрытия.
Ирина зажмурилась, прижав ладонь ко рту, чтобы не закричать. Перед её глазами стоял жуткий, навязчивый образ: что-то большое, тёмное, покрытое грубой шерстью или мхом, склонилось над их домом, ощупывая его, пробуя на прочность, на вкус. И это что-то дышало — так близко, что, казалось, его дыхание уже смешалось с их собственным, пропитало воздух в доме своим зловонием.
Она потеряла счёт времени.
Сколько это длится?
Минуты?
Часы?
Время превратилось в вязкую субстанцию, в которой они тонули. Временами звуки затихали, и им казалось, что кошмар окончен. Они начинали надеяться, что всё закончилось, но онемевшее от напряжения тело не расслаблялось ни на секунду. А потом царапанье и толчки возобновлялись с новой, яростной силой, заставляя их снова вжимать головы в плечи и зажмуриваться от ужаса.
Слёзы текли по щекам, дыхание сбивалось, превращаясь в короткие, судорожные вдохи. Они слышали, как скрипит крыльцо под невидимыми шагами, как потрескивает старая древесина стен, словно протестуя против вторжения.
Ирина вернулась в постель, но о сне не было и речи. Они лежали в оцепенении, слушая, как дом, их единственное укрытие, пробуют на зуб. И понимали, что эта хлипкая, старая деревянная дверь — единственное, что отделяет их от того, что снаружи. И это «что-то» было так близко, что можно было почувствовать его присутствие каждой клеточкой тела.
В темноте комнаты тени становились всё гуще, приобретали очертания, которых не было раньше. Каждая трещинка в стене, каждый сучок в досках пола казался частью живого существа, наблюдающего за ними.
Под утро звуки наконец отступили. Жуткое дыхание стихло, последний скрежет затих в отдалении, растворившись в уже привычном шелесте дождя. В доме воцарилась хрупкая, ненадёжная, выстраданная тишина. Первые жалкие, серые лучи света пробились сквозь щели ставней, высветив пыль, витающую в воздухе, как дым после битвы.
Ирина посмотрела на Катю. Та сидела, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку широко раскрытыми, воспалёнными от бессонной ночи глазами. На её лице застыло выражение такого первобытного, нечеловеческого ужаса, что Ирине стало физически плохо. Казалось, будто сама тьма оставила свой отпечаток на её чертах лица.
Рассвет принёс холодный, трезвый ужас, выстиранный дождём. Он проступил сквозь трещины в ставнях вместе с серым, безучастным светом. Они молча сидели на краю кровати, не в силах смотреть друг на друга, избегая даже собственных отражений в зеркалах.
Ночные звуки — тот мерзкий скрежет, то мокрое, булькающее дыхание — всё ещё отдавались в ушах, врезаясь в память кристально чётко. Это уже нельзя было списать на ветер или бродячую собаку. Это было реальностью.
И оно знало, где они живут.
Катя первой нарушила тишину, разорвав её, как гнилую ткань. Её голос был хриплым, сорванным, лишённым всяких красок:
— Я больше не могу. Я не переживу ещё одну такую ночь. Мы должны выбраться отсюда. Пешком, если надо. Прямо сейчас. Бежать, не оглядываясь.
— И куда? — почти безразлично спросила Ирина. Она чувствовала себя опустошённой, вывернутой наизнанку, словно из неё выскребли всю волю и силу. Всё её блогерское бахвальство испарилось, оставив лишь голый, детский страх.
— Ты знаешь, сколько нам идти до трассы через леса и поля? А они… они ведь следят. Они не отпустят. — Она кивнула в сторону окна.
«Они» — это уже не абстрактные «местные». Это была та самая сила, что скреблась в их дверь. Та, что дышала у них на крыльце.
— И что нам делать? — В голосе Кати послышались истеричные, высокие нотки, граничащие с нервным срывом. — Сидеть и ждать, пока… пока оно не войдёт? Пока мы не станем очередными… пропавшими без вести?
Ирина подняла на неё глаза. Именно этот вопрос, произнесённый вслух, заставил что-то щёлкнуть внутри, сдвинуться с мёртвой точки. Страх никуда не делся, он сжался в тугой, холодный комок в животе, но его начал вытеснять гнев — бессильная, отчаянная, яростная злость на несправедливость, на эту немую ловушку.
— Нет, — тихо, но жёстко, с проступившей сталью в голосе сказала она. — Мы не будем ждать. Мы должны понять, что это такое. Знание — это единственное оружие, которое у нас осталось.
— Как?! Спросить у сумасшедшей Марьи Фёдоровны? Или у той рыжей ведьмы из магазина? Они только посмеются над нами! Или того хуже!
— Не у них, — Ирина встала. Её ноги были ватными, но она заставила их нести себя к окну, отодвинула занавеску. В этот момент из своего дома выходил Пётр Ильич с ведром. — У него…
Катя смотрела на неё, как на безумную:
— Он же сказал не совать нос!
— Раньше нам было просто интересно, — резко повернулась Ирина. В её глазах горела решимость, взрощенная отчаяньем. — Теперь нам страшно за свою жизнь! Это меняет правила игры, Кать! Он что-то знает. Я это видела в его глазах, когда он на ту ворону смотрел. И он нам это расскажет. Заставим его рассказать.
В комнате повисла тяжёлая тишина. Каждая секунда тянулась, словно резина, растягиваясь до предела. Катя медленно кивнула, и в этом кивке читалось столько боли и отчаяния, что у Ирины сжалось сердце.
Они спешно накинули куртки и вышли из дома, когда Пётр Ильич вернулся от колодца. Их визит напоминал разведку в тылу врага — они шли озираясь по сторонам. Ирина, не давая себе времени на сомнения, решительно постучала в дверь. Звук эхом разнёсся по пустому двору.
Старик открыл не сразу. Девушки нервно ждали, переглядываясь между собой. Когда дверь наконец распахнулась, старик смотрел на девушек без злобы или удивления. Его взгляд был тяжёлым, усталым, всезнающим — словно он ждал этого визита с самого первого дня, словно видел их будущее как на ладони.
— Вам чего? — его своеобразное приветствие прозвучало на этот раз не грубо, а устало, будто каждое слово давалось ему с трудом.
— Нам нужно поговорить, — голос Ирины дрогнул, но она не опустила глаза. — Прошлой ночью… к нам приходили. Скреблись в дверь. Дышали. Вы должны нам сказать, что это было. Мы имеем право знать.
Он молчал, долго изучая их бледные, испуганные, осунувшиеся за ночь лица. Катя стояла сзади, глядя в землю, словно пойманная за проступком школьница.
— Грезилось, — буркнул он наконец, отводя взгляд, и попытался закрыть дверь.
Но Ирина не отступила. Она упёрлась ладонью в дверной косяк, надеясь, что угрюмый Пётр Ильич не захлопнет дверь прямо с её пальцами.
— Нет! Не грезилось! Мы обе это слышали! Мы не можем уехать! А это будет продолжаться! Помогите нам! — её голос был пропитан мольбой и таким отчаянием, что, кажется, пробил многолетнюю душевную броню старика.
Что-то надломилось в его взгляде. Тяжело, словно под грузом невыносимой тяжести, он вздохнул, распахнул дверь шире и молча махнул рукой, приглашая войти.
Когда подруги переступили порог его дома, Пётр Ильич воровато осмотрелся по сторонам, будто опасаясь лишних взглядов, и закрыл дверь на засов.
Дом был такой же аскетичный и строгий, что и его хозяин. Выскобленные до блеска полы, голые стены, а воздух был пропитан ароматом сухих трав, дегтя и старых книг.
Пётр Ильич не предложил им сесть. Он прошёл в дальний угол комнаты, к старому, потертому комоду с облупившейся краской. Его движения были неторопливыми, после недолгой возни он достал истрепанную картонную папку, перевязанную бечёвкой.
— Сами напросились, — пробурчал он, швырнув папку на грубо сколоченный стол перед ними. — Читайте. Только потом не говорите, что я не предупреждал. И не плачьте.
Ирина дрожащими, почти не слушающимися руками развязала бечёвку. Её пальцы едва касались пожелтевшей бумаги, словно та могла обжечь. Внутри оказались аккуратно подшитые вырезки из старых газет — «Колхозная правда», «Сельская жизнь». Даты — двадцати-, тридцати-, сорокалетней давности. Некоторые записи были сделаны от руки на листах в клетку — видимо, то, что не удостоилось печати.
Заголовки кричали с пожелтевшей бумаги:
«Грибник без вести пропал в окрестностях Ягодного»
«Поиски грибника не прекращаются: родные не теряют надежду»
«Трагедия в лесу: тело так и не найдено»
«Очередное исчезновение в районе Чёрного болота: милиция разводит руками»
Заметки следовали одна за другой — большие статьи и маленькие столбики в углу полосы. Все одинаковые. Человек — мужчина, женщина, ребёнок — уходил в лес или на болото и не возвращался. Поиски не давали результатов. Тело не обнаруживалось. Дело закрывалось. Родным выражались соболезнования.
Ирина подняла на старика глаза, полные ужаса. Её голос дрожал, когда она спросила:
— Так… так это правда? Они все… там? Все эти люди?
Пётр Ильич смотрел куда-то мимо неё, в стену, обращаясь к чему-то своему, давно похороненному в глубинах памяти. Его взгляд стал отрешённым, словно он видел перед собой картины прошлого, которые не желали отпускать его.
— Вы думаете, зло в лесу? В болоте? — он горько, беззвучно усмехнулся, и это был первый раз, когда они увидели на его лице что-то кроме привычной каменной угрюмости — бесконечную, выношенную боль, которая прожигала его изнутри.
Его голос стал тише, словно он делился самым сокровенным, тем, что хранил в себе долгие годы:
— Нет. Оно не там. Оно здесь. В людях. В их молчании. В их страхе. Оно сыто их страхом, их молчанием. И оно всегда голодно. Всегда ждёт новых гостей.
Каждое его слово падало тяжёлым камнем, от которого сжималось сердце. В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как тикают старые часы на стене в дальней комнате, отсчитывая последние мгновения их прежней жизни.
Он взял папку, аккуратно сложил листы, перевязал бечёвкой и убрал обратно в комод, словно боясь, что кто-то увидит его самодельный архив, хранящий тайны, которые лучше бы никогда не были раскрыты. Разговор был окончен. Они получили свой ответ, но он оказался страшнее любых предположений.
Но для Ирины всё только начиналось. Слова старика переворачивали всё с ног на голову. «Оно в людях. В их молчании».
Значит, скреблось в их дверь не нечто бесплотное, не дух болота. Это было что-то человеческое. Или почти человеческое. И от этой мысли становилось в тысячу раз страшнее и невыносимее.
Мысли роились в её голове, словно растревоженные пчёлы. Всё, во что она верила, рушилось, как карточный домик. Местные жители, их странное поведение, их молчание — всё обретало новый, зловещий смысл.
Они вышли из дома старика, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Теперь они знали правду, но она была настолько чудовищной, что разум отказывался её принимать.
Зло не в лесу.
Зло среди людей.
И оно ждёт.
Всегда ждёт.
Друзья, не стесняйтесь ставить лайки и делиться своими эмоциями и мыслями в комментариях! Спасибо за поддержку! 😊
Также вы можете поддержать автора любой суммой доната