Рубиновый венец 110 Начало
Тогда как же венец оказался ювелира - скупщика? – думал Вольдемар.
Он сжал кулаки. Вероятно, жизнь Марии складывается нелегко. Иначе она не решилась бы расстаться с таким сокровищем.
На мгновение в душе Вольдемара мелькнуло удовлетворение: Значит, и она страдает. Пусть. Не всё же маяться только мне.
Но первая мысль тут же уступила место другой. Если диадема здесь, в Петербурге, значит, и Мария здесь. Где-то ходит по тем же улицам, дышит тем же воздухом.
Как я сразу не догадался?
Мысль захватила его целиком. Он даже откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза.
Значит, я могу её найти.
Вопрос возник сам собой: зачем? Зачем ему её искать? Что он ей скажет? Что она скажет ему?
Он размышлял, перебирая разные ответы, но всякий раз возвращался к одному: он хочет её видеть. Хоть издали. Убедиться собственными глазами, что без него ей плохо, что она заплатила ту же цену, что и он.
Да, так и должно быть. Пусть тоже пострадает. Пусть поймёт, что нельзя было так поступать. Не со мной.
Он сжал пальцы, и в сердце его зашевелилось странное чувство — смесь боли, обиды и едва заметной надежды.
К вечеру он не выдержал. Взяв карету, велел кучеру везти его к знакомому ювелиру.
Тот встретил барина с подобострастной улыбкой, раскланялся и с готовностью предложил присесть. Но Вольдемар не обратил внимания на любезности. Он сразу перешёл к делу:
— Скажите мне, — начал он низким, сдержанным голосом, — что вам известно о той даме, которая принесла сюда рубиновый венец?
Ювелир в удивлении приподнял брови.
— Простите, ваше сиятельство… Какая дама?
— Та, что принесла сюда диадему. Я хочу знать о ней всё.
- Никакая дама мне венец не приносила. И потом, я не могу говорить об этом.
Вольдемар резко подался вперёд, глаза его сверкнули.
— Я заплатил вам столько, за сколько можно купить всю вашу лавку с вашими потрохами. Поэтому говорите, о чем вас спрашивают.
— Ваше сиятельство, — поспешно заговорил ювелир, разводя руками, — я смею вас уверить, что ничего не скрываю от вас! Венец действительно принесли, но вовсе не дама… Мужчина.
Эти слова ошеломили Вольдемара.
— Мужчина? — переспросил он хрипло. — Какой мужчина?
— Я не имею привычки разглашать имена, — учтиво отвечал ювелир, заметив, что барин начинает терять терпение. — Но этот был… ну… необычный. Весь вид его говорил о неустроенности. Одет не по-купечески: платье потёртое, сапоги слегка стоптаны, глаза — бегают, словно воробьи на базаре. И всё же он уверял, что вещь его. А мне, признаться, было всё равно. Главное — сама реликвия.
— Но кто он? — Вольдемар явно терял терпение.
Ювелир замялся. Потом, поколебавшись, достал из ящика толстую тетрадь.
— Я всё записываю, ваше сиятельство, для порядка. Вот… фамилия его: Касьянов. Имя и отчество — Фёдор Яковлевич.
Вольдемар отпрянул так, словно его ударили. Касьянов. Та самая фамилия, что носила Мария. Но она никогда не упоминала никакого Фёдора Яковлевича.
— Касьянов… — тихо повторил он, и губы его едва шевелились.
— Да, именно так, — подтвердил ювелир, просматривая запись. — Но, уверяю вас, ни на какого состоятельного барина он не походил. Скорее наоборот — бедный, прижимистый человек, готовый ухватиться за любую копейку.
Вольдемар поднялся с места. Его лицо побледнело, но взгляд стал твёрдым, решительным.
— Благодарю вас, — сухо сказал он. — Это всё, что мне нужно.
Он резко развернулся и покинул лавку, оставив ювелира в растерянности.
На улице Вольдемар на миг остановился. Воздух показался ему резким и холодным, но внутри, наоборот, всё кипело. Фёдор Яковлевич Касьянов… Родственник Марии? Кто он ей? И как посмел распоряжаться её драгоценностями?
Неужели она рядом? Неужели всё это время была здесь, в Петербурге, и скрывалась от меня?
Мысли громоздились одна на другую. Удовлетворение от покупки диадемы сменилось новым нетерпением. Теперь он должен был выяснить, кто этот Касьянов и какое отношение имеет к Марии.
Вольдемар шагал быстрым шагом к экипажу. Он понимал, что попал в водоворот тайн, которые ещё предстоит раскрыть. Но уже было ясно: судьба снова ведёт его к Марии, и теперь он не отступит.
Вольдемар Львович не привык полагаться на слухи и пересуды. Каждое его движение, даже в личной жизни, он привык проверять через точные сведения, через людей, которые умеют копать глубже, чем обычные светские сплетники. Потому, вернувшись из лавки, он на следующий же день позвал в свой кабинет давнего знакомого — коллежского советника из Министерства внутренних дел. Тот был человек проверенный: молчаливый, исполнительный, с привычкой говорить коротко и без прикрас.
— Мне нужны сведения, — сказал Вольдемар, подавая листок с именем. — Фёдор Яковлевич Касьянов. Всё, что сможете найти.
Коллега прищурился, вчитываясь в буквы.
— Сколько времени вы готовы ждать?
— Столько, сколько потребуется. Но прошу — тщательно.
На том и разошлись. Вольдемар умел ждать, но на этот раз дни тянулись с мучительной медлительностью. В служебных делах он оставался собранным и безупречным, но едва возвращался в свой кабинет — мысли неизменно возвращались к рубиновому венцу и к фамилии Касьянов.
Спустя неделю доверенное лицо явилось вновь. Лаконично, словно докладывал рапорт, он изложил всё, что удалось выяснить.
— Род старый, — начал он. — Касьяновы известны ещё со времён допетровских. Но один из предков, прадед нынешнего Фёдора, отошёл от дворянских корней и занялся торговлей. Приехал в Петербург. С тех пор семья жила между двумя мирами: то появлялись на виду у купечества, то исчезали.
Вольдемар слушал, почти не перебивая, только слегка постукивал пальцами по массивному столу.
— Отец Фёдора, Яков Касьянов, уже считался человеком состоятельным. Крепкий купец, имел связи и капитал. Но погиб при загадочных обстоятельствах. Официально — несчастный случай, но до сих пор ходят слухи, что дело было нечисто. Наследство досталось сыну — Фёдору.
Докладчик достал из папки ещё один листок.
— Сам Фёдор Яковлевич вёл дела шумно. Был замечен в махинациях с поставками продовольствия для армии. Вовремя откупился, но потерял немалые суммы. Постепенно всё пошло прахом. Около шести лет назад исчез. Ни долгов, ни официальных дел не оставил. Считается, что уехал за границу или скрывается где-то в провинции.
Наступила тишина.
— То есть никаких следов? — медленно переспросил Вольдемар.
— Никаких надёжных. Имя упоминается то там, то тут, но проверить невозможно.
Вольдемар встал и прошёлся по кабинету. Всё, что он услышал, не давало ни малейшей опоры. Касьянов возникал из полумрака и снова растворялся, как будто сам воздух скрывал его.
— Благодарю, — сказал он наконец. — Оставьте мне бумаги.
Когда дверь за коллежским советником закрылась, Вольдемар долго сидел неподвижно. Сведения почти ничего не дали, и всё же он чувствовал — это начало. Этот Фёдор был слишком связан с рубиновым венцом, а значит, где-то рядом должна скрываться разгадка.
Сухие строки отчёта не давали покоя Вольдемару Львовичу. Он понимал: искать Касьянова только в бумагах — всё равно что ловить дым руками. Этот человек явно не любил оставлять следов, и если он действительно занимался тёмными делами, то чиновничьи архивы скорее умышленно молчат о нём, чем рассказывают правду.
Вольдемар решился на иной путь. Он вспомнил, что Петербург — город купеческий не меньше, чем чиновничий. Здесь есть своя среда, свои притоны, трактиры и лавки, где знают друг друга и где помнят даже тех, кто исчез много лет назад.
Под предлогом служебных поручений он стал чаще бывать в тех кварталах, куда прежде не заезжал. Поручал извозчику сворачивать на Васильевский остров, заглядывал в купеческие ряды на Сенной, прислушивался к разговорам в харчевнях, где шумели за чаркой чая приказчики и мелкие торговцы. Несколько раз он даже отправлял верных людей — тех, кому доверял ещё со времён службы за границей.
— Фёдор Яковлевич Касьянов, — звучало имя то шёпотом, то впрямую. Но всякий раз ответ был один: «Да, помним, слыхали... Только давно пропал, лет шесть уж как». Одни утверждали, что он уехал в Москву, другие — что бежал за границу. Третьи добавляли таинственно: «Не жив он давно, в землю ушёл».
Никто не говорил точно.
Чем больше Вольдемар искал, тем сильнее разрасталось ощущение зыбкости, будто он гнался за призраком. След Касьянова вёл то на юг, то на север, но всякий раз обрывался.
А тем временем над Петербургом встала настоящая зима. Морозы трещали так, что в воздухе звенело. Снег хлестал по окнам его экипажа, метели закручивали улицы в белое марево. В такие дни даже извозчики крестились, прежде чем выехать на промёрзшие мостовые.
И всё же Вольдемар упрямо продолжал свои поиски. Он возвращался домой поздно, промёрзший, с инеем на усах, и только пожимал плечами на вопросы Анны Николаевны. В её глазах нарастала тревога, но он не раскрывал ей своих мыслей.
А в душе жила одна-единственная мысль: рубиновый венец не мог попасть к случайному человеку. За этой находкой тянулась нить, которая непременно должна была привести его к Марии. Но пока он рвал её руками — и оставался с пустыми пальцами.