Рубиновый венец 109 Начало
Вольдемар торопливо захлопнул сейф, защёлкнул замки и снова вышел из кабинета. В коридоре всё ещё стояла Анна, бледная, с вопросом на губах. Но он прошёл мимо, даже не взглянув. Не потому, что хотел обидеть — просто он её не видел. Им руководила одна - единственная цель.
В лавке ювелир вновь встретил его почтительным поклоном.
— Ваше сиятельство… вы так скоро…
Вольдемар не стал отвечать. Он поставил на прилавок портфель, распахнул его и перевернул. Пачки денег посыпались на стол.
— Вот. Забирайте. Считайте. Но дайте мне её, — голос его дрогнул. — Дайте сейчас же.
Ювелир заморгал, поражённый таким напором.
— Конечно, ваше сиятельство, конечно… Но позвольте хотя бы…
— Считайте! — резко сказал Вольдемар.
Ювелир поспешил закрыть входную дверь, затем скрылся в задней комнате и через минуту вынес коробку. Он поставил её на прилавок, приоткрыл крышку.
Диадема лежала на бархатной подушке.
Вольдемар протянул руки и взял её. Рубины вспыхнули огнём в свете лампы. Он прижал её к груди, потом поднял на уровень глаз. Лицо его осветилось, как у человека, который после долгих лет разлуки встретил дорогого друга.
Ювелир тем временем пересчитывал деньги, торопливо, путаясь, сбиваясь, вновь пересчитывая.
— Деньги любят счёт, — бормотал он. — Да-да, ваше сиятельство… великая сумма…
Но Вольдемар его не слушал. Он стоял, зачарованный, и больше не мог оторвать взгляда от рубинового венца.
Вольдемар вернулся домой поздно. В прихожей горели лишь две лампы, слуги почтительно ждали распоряжений, но он прошёл мимо, словно был один в пустом доме.
Он поднялся в кабинет, запер за собой дверь.
Анна Николаевна сидела в темной гостиной. На столике рядом стоял чайник, давно остывший, но она всё ещё держала чашку в руках, как будто не решалась отпустить ожидание. Часы на камине отсчитывали минуты.
Она слышала, как хлопнула входная дверь — муж вернулся. Шаги его были быстрые, почти торопливые. Он даже не задержался в прихожей, не спросил слуг о ней, не поинтересовался, почему в доме не горит свет. Только прошёл мимо, и вскоре раздался щелчок ключа — Вольдемар заперся в своём кабинете.
Анна Николаевна поднялась и медленно прошла по коридору. Она остановилась у двери кабинета, прислушалась. За ней стояла тишина. Она прижала ладонь к холодной ручке и подумала: он не хотел её видеть. Или… он прячет что-то?
Она шагнула назад, не решившись постучаться. Сердце её сжалось. В ней давно жила тихая обида, обида женщины, которая всегда ждала мужа, но никогда не получала от него тепла.
Вольдемар опустился в кресло. На стол перед собой поставил футляр. Некоторое время он сидел, не решаясь его открыть. Сердце билось, как в молодости, когда он ждал свидания, когда впервые ощущал сладкое томление и страх перед неизвестным.
Наконец, он приподнял крышку.
Диадема снова вспыхнула красным пламенем. Вольдемар взял её в руки — осторожно, бережно, словно держал живое существо. Он не отрывал взгляда от рубинов, и память начала оживать.
Он увидел перед собой лицо Марии. Молодое, нежное, чуть задумчивое. Улыбку, в которой было больше света, чем в любых бриллиантах. Голос её, мягкий, спокойный, возвращался к нему, словно из другой жизни. Он вспомнил, как танцевал с ней на балу, как они говорили обо всём и ни о чём. Вспомнил её глаза — ясные, глубокие, будто видящие его насквозь.
Сколько лет прошло? Около двадцати? И всё же воспоминание оказалось живее нынешнего настоящего.
Он взял диадему обеими руками и закрыл глаза.
— Мария… — вырвалось у него шёпотом.
В памяти вспыхнул её последний взгляд. Тогда, перед разлукой, она ничего не сказала. Только смотрела.
Вольдемар сидел, сжав в руках диадему, и мысли его бились, как в лихорадке.
Почему? — снова и снова спрашивал он сам себя. — Почему Мария променяла меня? На кого?
Он помнил её глаза. Эти глаза не могли лгать. В них была любовь, нежность, преданность. Он помнил её дрожь, её робость после их близости. В каждом её движении был стыд, девичья чистота и вместе с тем безграничное доверие.
После этого не бегут. После этого не забывают.
И всё же — она исчезла. Уехала, когда он был в Вене, и от неё не осталось ни слова, ни следа.
Клялась ждать. Клялась… И я верил. Боже, как я верил!
Он крепче прижал диадему к груди, словно в ней был ответ.
«Не могла она сама. Не могла», — говорил он себе.
Но кто тогда заставил? Был другой мужчина? Эта мысль всегда обжигала его сердце. Он гнал её, но она возвращалась, жалом жаля в самую глубину.
Зачем она предпочла другого?
Он закрыл глаза и снова увидел её лицо — смущённое, с едва заметным румянцем. Её улыбку, трепет рук, когда она касалась его плеча. Это была Мария. Его Мария.
— Нет, — прошептал он в пустоте кабинета. — Она не могла.
Но тогда почему? Почему всё рухнуло?
В груди поднялась боль. Она жгла, как огонь.
«Где ты теперь, Мария? Счастлива ли? Когда, наконец, я тебя увижу и увижу ли?»
Он не знал. С годами он перестал об этом думать. Надеялся, что забудет. Что отболит, отвалится, как ненужное. Но сейчас, держа в руках эту диадему, он чувствовал: ничего не отболело. Всё так же кровоточит, только он запер эту боль за семью замками и доставать себе не разрешал.
Он долго сидел в тишине, забыв обо всём. Весь мир был сосредоточен в этом рубиновом сиянии и призрачном образе женщины, которую он полюбил однажды и навсегда.
Когда стрелки часов перевалили за полночь, он осторожно опустил диадему в шкатулку и закрыл крышку. Но сердце его ещё долго не знало покоя.
Ночь для Вольдемара Львовича выдалась тяжёлой. Он то ложился, то снова вставал, ходил по кабинету и возвращался к кровати. Мысли, словно цепкие тени, не отпускали. Каждое его воспоминание о Марии оборачивалось болью, каждое новое предположение жгло сердце сильнее прежнего. Казалось, что стены комнаты дышат её именем, а рубиновая диадема, теперь лежавшая в сейфе, звала его к себе — как немое доказательство того, что Мария ещё где-то рядом, в этом городе.
Он задремал лишь под утро, и то ненадолго. Сон его был тревожен, будто на краю пропасти, из которой он всё время срывался в пустоту.
Утром Анна Николаевна сразу заметила его усталый вид. За завтраком она сидела напротив, держа ложку в руках, и несколько раз искоса взглянула на мужа, ожидая, что он сам заговорит. Но он молчал, разглядывал чай в чашке, будто и не замечал её присутствия.
— Что случилось? — наконец спросила она тихо.
Он поднял глаза, пожал плечами и спокойно произнёс:
— Ничего.
— А вчерашний спешный визит домой? — в голосе её прозвучало больше любопытства, чем упрёка.
Вольдемар на мгновение задержал дыхание, но ответ дался ему легко:
— Забыл в кабинете нужные документы, пришлось срочно ехать.
Анна Николаевна внимательно посмотрела на мужа. Лицо его оставалось спокойным, но в глазах таилась какая-то отстранённость. Она почти поверила, почти… но сомнение всё же оставалось.
Весь завтрак он был молчалив и задумчив, отвечал односложно, словно его мысли находились далеко отсюда.
— У тебя неприятности на службе? — осторожно спросила она.
— А? Нет, — он будто очнулся от тяжёлого раздумья. — Просто много работы.
Она больше не стала настаивать. Слишком часто она видела его холодность, слишком часто встречала стену, за которой оставался его внутренний мир.
В министерском кабинете, где за высоким окном шумел утренний Петербург, Вольдемар снова вернулся мыслями к тому, что не давало покоя. Перед ним лежали бумаги, которые следовало разобрать, но он не видел букв, не слышал шагов секретаря, который время от времени входил с докладами. Перед его внутренним взором снова и снова возникала диадема.
Как она появилась у ювелира?
Этот вопрос возник сам собой и не отпускал.
Её могла заложить только Мария.
Он помнил: она говорила, что одна в семье. Близких нет. Ни сестёр, ни братьев. Значит, она единственная наследница. Никто другой не имел права распоряжаться фамильными драгоценностями.