Суть да дело
Отец Лариона Горюхина – Степан – был крепостным окольного князя Константина Осиповича Щербатова. Жил он под князем хорошо, что называется жил – не тужил, можно даже сказать, как сыр в масле катался...
Брехня какая-то! Какой сыр, в каком масле, когда патриарх Никон затеял церковную реформу и перекрестился щепоткой из трёх пальцев, а его бывший соратник и земляк (родились в пятнадцати километрах друг от друга) протопоп Аввакум эту новую веру не принял и перекрестился по-старому – двумя пальцами. Тут же раскололся русский православный мир, словно перезрелый арбуз, на две несоединимые части. До 1666 года бились патриарх с протопопом, пока Большой Московский собор не извергнул Никона из священства в монахи, а Аввакума и вовсе не расстриг. Первого отправили на пятнадцать лет под строгий надзор в Кирилло-Белозерский монастырь, по освобождению из которого в 1681 году он тут же умер, а второго – в Пустозерск, где он четырнадцать лет просидел в земляной тюрьме, после чего в 1682 году был сожжён в срубе вместе с соратниками.
Но вернёмся к Горюхиным. В 1653 году патриарх Никон разослал по московским церквам указ о замене двуперстного крестного знамения троеперстным, с этого момента начался в головах православных плюрализм, и Горюхины не были исключением. А если добавить, что жили они в своём Притыкино всего в ста километрах от Вельдеманово и Григорово, родных сёл Никона и Аввакума, то не трудно догадаться об их мучительной дилемме: два пальца или три?!
– Ну как, отцы, креститься будем? – спрашивал старожилов Притыкино Степан.
Старожилы хмурились, но, как им и положено, ничего не помнили:
– Отродясь, Степка, такого не было, не помним мы, чтобы дулей крестились! Басурманство это! Правильно Аввакум говорит – латинянская блудня!
От таких слов не захочешь – старой вере присягнешь! Стали Горюхины, как и многие на Нижегородчине, старообрядцами-раскольниками.
Но не успела одна «перестройка» закончиться (сколько их ещё на Руси будет!), другая началась – атаман Степан Разин объявил, что с ним на Дону находятся царевич Алексей Алексеевич вместе с патриархом Никоном, во всём они с атаманом согласные и полностью поддерживают казацкое восстание, которое, конечно же, за правду. То, что царевич к тому времени уже помер, а Никон в Кирилло-Белозерском монастыре сидел, казаков не волновало, главное – провозгласить, что легитимные исполнительная и духовная власти при атамане!
Целый год казаки боролись за справедливость, в смысле купцов грабили, чиновников вешали, монастыри разоряли, но воевода Барятинский их в конце концов в пух и прах разбил под Симбирском. А Стеньку Разина казаки-соратники, кто побогаче и которым было что терять, кроме своих цепей, схватили и московским властям сдали. В 1671 году будущий папа Петра I царь Алексей Михайлович, несмотря на то что за мягкий нрав звался Тишайшим, повелел мятежного атамана принародно казнить. 6 июня на Болотной площади в Москве Степана Разина четвертовали.
Не последнюю роль в победе над разинцами сыграл владелец села Притыкино, а значит и всех проживающих там Горюхиных, князь Щербатов. Особенно он отличился в своей Нижегородчине, так и писал князю Юрию Долгорукому (это тот, которому другой мятежный атаман Булавин голову на Дону отрубил), что остановился в Нижнем Новгороде на три дня для расправы, потому что в «нижегородских жителях была к воровству шатость». Щербатов многих подозрительных схватил и велел «иных повесить около города по воротам, иным отсечь головы, других четвертовать в городе». Досталось ли при такой лютости Горюхиным из Притыкино, неизвестно, но обычно, когда головы рубят, «щепки» летят во все стороны.
Мятеж казаков был успешно подавлен, но неспокойно себя чувствовал князь Щербатов – понимал, что иметь недвижимость в местности, где ты оставил такой кровавый след, неразумно, потому что как минимум небезопасно. И продал свои нижегородские активы стольнику Ивану Андреевичу Щепотеву. Тому самому Щепотеву, чей портрет из знаменитой серии «шутов» Петра I хранится в Третьяковской галерее. Не абы каких шутов – членов «Всешутейшего, всепьянейшего и сумасброднейшего собора», карнавального политбюро, созданного Петром как бы для веселья, пьянства, блуда, а на деле являющегося тем «ближним кругом», из которого формировалась политическая элита Руси – есть подозрение, что в странах ближнего и дальнего зарубежья она формировалась таким же образом.
В общем, оказался стольник Щепотев на самом Олимпе. Но, как говорила хитроумная Лиза в «Горе от ума», минуй нас и барский гнев, и барская любовь. Вырваться из «всешутейшего» собора не было никакой возможности, иначе опала, отстранение от денежных потоков, плетения интриг, коварств и прочих радостей царедворства – «в деревню, в глушь, в Саратов», читай: в Притыкино, где из развлечений лишь: «Тришка бит по погоде»…
Только беспокойства напрасны, судя по портрету в Третьяковке, Щепотев своей участью нисколько не тяготился и ролью во всех смыслах упивался.
При таком раскладе, заниматься какой-то деревней Притыкино с какими-то Горюхиными у стольника и члена «сумасброднейшего» собора Ивана Щепотева времени и сил быть не могло.
И наш стольник спихнул деревеньку вместе с её жителями девице Феодосии Зиновьевой.
Наконец-то мы добрались до сути и дела. Как не трудно догадаться, в то малограмотное время с канцелярией было туго. Крестьян считали скопом и продавали так же – деревня такая-то, душ столько-то. Поэтому вернувшегося из-под Полтавы Лариона Горюхина пьяненький нижегородский дьячок, не заморачиваясь, опять приписал к большому семейству его отца Степана. И стал Ларион не отставным солдатом, а покалеченным крепостным.
В первую ревизскую сказку в 1718 году деревня Притыкино была записана за стольником Щепотевым, не исключено, что он сам и вписывал её в оклад вместе с другими деревеньками. А во вторую ревизскую сказку в 1746 году все притыкинские крестьяне уже поименно перечислялись за Феодосией Васильевной Зиновьевой. Письмоводителями тогда были все те же обильно разговевшиеся дьячки, фамилии или какие-нибудь примечания писать им было несподручно, и из их кривых строчек выходило, что Ларион Степанович к тому времени почил, а его сын Иван Ларионович женился на Татьяне Тимофеевне.
Девица должна трудиться
Ларион Горюхин, как мы помним, вернулся с Северной войны инвалидом, но отсутствие трёх пальцев не помешало ему успешно жениться и произвести с женой на свет Ивана, Василия, Якима и Филиппа. Наверняка детей было значительно больше, но умерших между ревизскими сказками тогда не считали, а младенческая смерть, хоть и повергала родителей во временную безутешность, считалась делом обычным и неизбежным.
Написал «успешно женился» и призадумался. Жениться Ларион мог только с благословления, а точнее по прямому указанию своей хозяйки – девицы Феодосии Васильевны Зиновьевой. А как богобоязненные помещики устраивали «на небесах» браки, можно судить по анекдоту о Суворове. Выстроил генералиссимус своих дворовых парней и девок по росту, поставил друг против друга, приказал взяться за руки, так строем и повёл в церковь венчаться. Анекдотов про великого полководца ходило много, этот, наверное, тоже считался смешным. Но история крепостной России соткана не из анекдотов. Стоит обратить внимание на то, что помещица Зиновьева значится в документах девицей и, как положено в таких случаях, насторожиться.
«Девица» в те времена могло означать только одно – девушка никогда не выходила замуж, женское её нутро не уравновешивалось мужским, за обедом и ужином не доступны ей были последовательные мужские рассуждения, вечером – лёгкая приподнятость настроения супруга, утром – амбре вчерашней приподнятости, его утомительные карточные долги, ненавистная громогласная охота с беспорядком, неопрятностью и собаками (о, эти собаки!), ну и странные счета из «богоугодных» заведений, но в то же время и балы, и всевозможные праздники, и просто обеды, а волочащиеся друзья мужа и волочащиеся мужья подруг (о, как приятно кружится голова!), и наконец беспрерывная долголетняя головная боль – дети! То есть всего этого не было, и всё это подменялось хозяйством, хозяйством, хозяйством… и «правильным» устройством семейной жизни принадлежавших девице крестьян.
Какова была Феодосия Васильевна? Можно просто пожать плечами, можно в ужасе и с содроганием вспомнить «кровавую барыню» душегубку Салтычиху, которая запытала до смерти сто тридцать девять крепостных, была приговорена Екатериной II к смертной казни, но отсидела тридцать три года в темнице, прижила от караульного солдата ребёнка и умерла в почтенные семьдесят один. Не будем нагнетать обстановку, предположим, что наша девица Зиновьева была всего лишь самодуркой.
Откуда такое предположение? Да из арифметики всё!
Арифметика
Открываем наши ревизские сказки и читаем, что Фёдор, сын Петра (это родной брат Лариона Горюхина, если кто помнит), был женат на Марии. Фёдору в 1746 году – 41 год, а его жене в 1762 году – 70 лет. Прибавляем, отнимаем, опять прибавляем – и выходит, что жена Фёдора Мария была старше своего мужа на 13 лет! Даже в нынешнее толерантное время это весьма редкий мезальянс, а в восемнадцатом веке, чтобы молоденький старовер по доброй воле женился на девушке, которая при определённом раскладе сама могла его родить – невольно малахай на лоб сдвинешь и затылок почешешь!
Конечно, можно возразить: любовь зла – выйдешь и за мальчика... Но мы уже проговорили, что по любви, может, и выходили замуж, но только если любовь совпадала с направлением указательного пальца барина или барыни. У нас же в ревизской сказке записан ещё один Горюхин – Филипп, он младше своей жены Федоры Наумовны на 11 лет. И даже двадцатилетний внук Лариона Горюхина Андриан женат на двадцатитрёхлетней Авдотье. Кажется, достаточно, чтобы задуматься, откуда вдруг такая тенденция? Без помещичьей воли – никак!
Для чего это надо было девице Зиновьевой, мы уже предположили – ни для чего! Но есть и другое, независимое от погоды, мигрени, девичьих дней, объяснение этим странным бракам. И разъяснил всё последовательным мужским словом не кто иной, как Александр Сергеевич.
Осенью 1830 года Пушкин застрял в своем нижегородском имении Болдино – кругом бушевала холера, и объявили карантин. Делать поэту было нечего, друзья в Питере, девушки-крестьянки – на любителя, даже выпить, кроме старой няни, не с кем! Одно спасение – вдохновение. И Пушкин выдал! В том числе «Историю села Горюхина».
Что же пишет Александр Сергеевич в своей истории? Отрывочек небольшой, привожу дословно: «Мужчины женивались обыкновенно на 13-м году на девицах 20-летних. Жены били своих мужей в течение 4 или 5 лет. После чего мужья уже начинали бить жён; и таким образом оба пола имели своё время власти, и равновесие было соблюдено».
То есть логика в действиях девицы Зиновьевой проглядывается. И, возможно, об этом справедливом «равновесии» знала вся Нижегородская губерния. Кстати говоря, от пушкинского Болдино до горюхинского Притыкино меньше трёхсот километров – для птиц, летящих «к середине Днепра», всего полдня лёта, для хорошей новости – три дня, для плохой – два. Ну а достоверные истории хоть и передавались не спеша, притормаживая на почтовых станциях, в трактирах, постоялых дворах, но так или иначе доходили до ушей няни Пушкина Арины Родионовны, а она передавала их барину. Именно так мог узнать Пушкин про загадочные браки Горюхиных в далёком селе Притыкино:
– Няня!
– Чего, соколик?
– Куда опять кружку подевала?!
– Не кручинься, соколик, я тебе историю про Горюхиных расскажу – сердцу станет веселей!
– Не надо историю, нашёл кружку.
– Всё равно расскажу.
Пятнадцатилетний буржуа
Между второй ревизской сказкой в 1746 году и третьей в 1762 году случилось знаменательное событие – нас, в смысле Горюхиных, продали мальчику Ване. Нет, никакая это не гипербола – так уж случилось, что горнозаводчику Ивану Петровичу Осокину на момент купли-продажи было не более пятнадцати лет. А унаследовал он «заводы, газеты, пароходы» и вовсе в тринадцать – в 1757 году умирает его дядя Иван Гаврилович, и Ванечка по указу Правительствующего Сената – горнозаводчиков тогда назначала учреждённая Петром I Берг-коллегия – становится директором.
Выше мы уже отмечали, что девица Зиновьева относилась к мужчинам юношеского возраста своеобразно, но если в первом случае она их просто женила на великовозрастных федорах, то сейчас взяла и продала пятнадцатилетнему промышленнику на вывод в предгорья Южного Урала. Из Городецкой волости были выведены двести пятьдесят душ. Вроде бы не так много: двадцать – из Заскочихи, двадцать пять – из Притыкино, двадцать шесть – из Ефрино, семьдесят пять – из Нагавицино, только деревеньки после вывода староверов в Башкортостан запустели, а слободка Верхняя Полянка, в которой годного «товару» оказалось аж сто четыре «штуки», и вовсе стала числиться пустопорожней.
Кого же из Горюхиных отправили на чужбину? Да почти всех! В дальнюю дорогу собрались и дети Лариона: Василий, Яким, Филипп... Иван остался, потому что в 1749 году умер тридцати семи лет от роду. Вместо него погрузил небогатый скарб в скрипучую телегу его двадцатилетний сын Андриан, подсадил трёхлетнюю дочь Наталью, двадцатитрёхлетняя жена Авдотья Ефимовна влезла в «экипаж» сама. Глава семейства крикнул старенькой лошадке басом: «Ну, мёртвая!», рванул под уздцы и тяжело зашагал, стараясь не смотреть на маленькие, скособоченные, намертво прикипевшие к сердцу избушки Притыкино.
Бычья шкура
Сколько шёл обоз от русской деревни Притыкино до башкирского аула Кязанлы, предположить сложно, можно только подсчитать. Даже бодрый путешественник в ту пору преодолевал тысячу километров с Запада на Восток по евразийской лесостепи с большим напряжением, что говорить о крестьянах, которые дальше своего Притыкино если и ходили куда, то либо в Заскочиху за оврагом, либо в Нагавицино за холмом и раз в год неробким десятком на ярмарку в Городец.
Дороги в восемнадцатом веке были как всегда на Руси, то есть их скорее всего не было. Зимой старались не передвигаться – зимовали, весной снег таял, наполняя водой озёра и болота, – опять пережидали на сухих возвышенностях, осенью – дожди превращали просто грязь в непролазную. Только летом худо-бедно пылили к намеченной цели. Не обходилось и без дураков: то «сусанин», знающий дорогу, как свои пять пальцев, заведёт чёрт-те куда, то крестьянские звездочёты звёзды перепутают, то просто всем обозом в тёмном ельнике три дня круги нарезают. А ещё заставы с государевыми людьми, которым бумаги Правительствующего Сената и никакие бумаги вовсе, а четверть зелена вина, окорок, бочонок мёда и нарядный платочек жене – самые верные документы. Недалеко от застав путников, как правило, ждали братья-разбойники и тоже требовали зелено вино, окорока, лошадей, а то и молоденьких девок. Против лихих людей был только один аргумент – стройный ружейный залп.
Вот и выходило, что если в день проходили староверы-раскольники с десяток верст, то славили Богоматерь и осеняли себя двуперстным знаменем – помогла заступница!
От весны до осени шли вместе со всеми Горюхины, вышли из Притыкино – зелёный лист ещё в почке сидел, пришли в Кязанлы – жёлтый лист уже под ногами шуршал. Встретило их в Кязанлах башкирское племя Мин, сначала рты пораскрывали: что за диво дивное! Потом брови нахмурили: самим есть нечего, а тут мужики, бабы, дети, и каждый пьёт из своей кружки, ест своей ложкой, и водкой от них, как от других нормальных русских, не пахнет.
Дело стал улаживать молодой Осокин: велел зажарить с десяток баранов, выставить столько же бочек кумыса. Расправились лица кязанлинцев, заиграли кураисты, заплясали егеты.
– Разговор есть, – подсел к старейшинам Осокин.
– Какой разговор! – отмахнулись старейшины. – Всего первый день гуляем!
Подсел Осокин на второй день, опять отмахнулись.
Подсел на третий – и снова ничего.
На четвёртый устало погладили жидкие бороды:
– Ну что там у тебя?
Осокин смекнул, что кязанлинцы – народ непростой, и решил их на кривой козе объехать, в смысле, на хромом быке:
– Мне, уважаемые аксакалы, не нужны ни деревня ваша, ни речка Усень, ни залежи медных руд поблизости, ни корабельный лес вокруг, а нужна всего лишь делянка, которая в бычью шкуру поместится, а заплачу вдвое, нет, втрое!
Пошептались аксакалы: «Какой хороший урус: добрый – три дня поил, кормил, а умный – хочет денег ни за что дать». Хлопнули по рукам:
– По рукам!
Тут же освежевали хромого быка, расстелили шкуру и предложили отнести её на ту деляночку, какая Ивану Петровичу приглянулась.
– Погодите, – сказал Осокин и достал из голенища острый, как бритва Золинген, нож.
Насторожились кязанлинцы, а ушлый Ваня порезал шкуру на тоненькие полоски, связал между собой и огородил ими аул Кязанлы, речку Усень и залежи медной руды поблизости.
Не ожидало племя Мин такого мошенничества, собрали они пожитки и уехали куда глаза глядят, но не очень далеко – к родственникам в деревню Кидрач.
Историю о бычьей шкуре, коварных колонизаторах и простодушных аборигенах расскажут, наверное, на всех континентах планеты Земля, разве что в Антарктиде пингвины лишь вздохнут, глядя на разноцветные флаги полярных станций тридцати стран, и нырнут в бурный Южный океан. Так или иначе, эти истории, а наша местная уж точно, послужили хорошей подпиткой будущим крестьянским восстаниям, когда «настоящий», справедливый государь поднимал всех обездоленных против «немецких» царей и цариц, призывая грабить награбленное или, говоря по-русски, по-ленински: экспроприировать экспроприированное.
Кстати, неплохо бы подсчитать, сколько в реальности мог отхватить земли Ваня Осокин у племени Мин. Предположим, что бык здоровенный и шкура на нём в четыре квадратных метра. Предположим, что нарезали полоски аж в миллиметр толщиной. Из четырёх квадратных метров выйдет четыре километра полосок, то есть можно окружить 100 гектаров. Пожалуй, туда вместится аул Кязанлы, небольшая пойма реки Усени и даже медные рудники, если они совсем поблизости...
Будни феодального капитализма
Что собой представляли заводы на Урале в восемнадцатом веке? Всё правильно: небольшое, но очень шумное, дымное, чрезвычайно вредное для окружающей среды производство. Рядом с производством компактно проживал пролетариат в виде крепостных крестьян, тут же располагались контора счетоводов с «инженерами» и самая большая изба – «особняк» промышленника. И всё это за стенами из толстых, длинных бревен, снизу вкопанных в землю, сверху заточенных точно так же, как цветные карандаши в стаканчике товарища Сталина. На высоких стенах располагались пушки и солдаты, умеющие из этих пушек пулять ядрами и картечью по визжащим ватагам благородных разбойников, справедливых повстанцев и других угнетённых самодержавием душегубов.
Иван Петрович Осокин переименовал аул Кязанлы (так его назвал академик Зеленин в 1904 году, современные краеведы утверждают, что он звался Ирыслы) в посёлок Усень-Ивановский, Усень – по речке Усень, Ивановский – по своему собственному имени (чего мудрить!). И стал Усень-Ивановский завод производить из залежей медной руды необходимую российскому государству чистую медь и отвалы никому ненужного шлака. Больше ста лет дымил завод. Медь выплавляли безостановочно и круглосуточно, потому что устройство доменной печи таково, что если её остановить, то металл застынет, и, чтобы печь заново запустить, придётся её нижнюю часть разбирать и перекладывать – неимоверный труд и затраты.
– Андрейка! – кричал мастер молодому Андриану. – Руду загружай, мать Пресвятая Богородица! Печь пустая!
– У вагонетки, Мафусаил Евлампьевич, колесо отлетело, Николай Угодник в душу!
– Лопату в зубы и загружай с её и божьей помощью! Не смотри, что Иван Петрович ещё безусый и безбородый, накормит берёзовой кашей до отвала!
И Андриан Горюхин брал совковую лопату и кидал, кидал, кидал. До 1804 года кидал и в возрасте шестидесяти двух лет помер. К тому времени уже вовсю кидал в доменную печь руду его сын Василий, который родился в Усень-Ивановском и в нём же преставился, зато его сын Сергей уже умер не в Усень-Ивановском, а в Нижнетроицком заводе, но тоже до пятидесяти пяти лет плавил медь, ещё, конечно, ходил в староверскую церквушку, где усердно осенял себя двумя перстами, соблюдал с женой Анной все посты с правильными праздниками и вырастил Луку, Евграфа, Ивана, Марию, Наталью и Агафью. Но мы опять забежали вперёд.
Вернемся к Андриану.
Емельян Иванович собственной персоной
В 1773 году Андриану Горюхину шёл тридцать первый год, и он уже сам покрикивал на молодёжь:
– А ну, безусые и безбородые, руду кидай, мать Пресвятая Богородица! Печь пустая!
У него росла четырнадцатилетняя дочь-красавица (пусть будет красавицей, всё равно уже никто не проверит) Наталья и годовалый сынок Фёдор – очень смышлёный, наверное…
Всё было размеренно, предсказуемо на сто лет вперёд, а значит, тихо счастливо в своей незатейливости, но в один прекрасный день зашептались на заводе: «Царь объявился! Пётр III – живёхонький и здоровый, не заморила его жена Катька со своими полюбовниками! Так и заявил: “Я – природный государь, Пётр III, который был свергнут, но чудесным образом выжил”. И теперь будто бы он обещает всем голодным – хлеба вдоволь, оборванным – красные кафтаны, разутым – сапоги яловые, угнетённым – волю вольную!» (Ладно хоть не два автомобиля «Волга» за один ваучер бумажный.) Но шептунов быстро приструнили – староверы – народ строгий и хулиганства не любят!
У себя-то в Усень-Ивановском приструнили, а вокруг всё заполыхало! И прежде всего заводы. Двадцать пять их сжёг природный государь Емельян Пугачёв (а это был именно он) дотла, тридцать три – наполовину, тридцать один – просто разорил. Понятно, что ущерб уже после войны подсчитали, а пока усень-ивановцы тревожно следили из-за высоких стен за гарцующими на холмах конными ватагами, ещё немногочисленными и разрозненными, но появляющимися всё чаще, круги нарезающими всё ближе.
– Что за природный царь такой, Андриан Иванович? – робко спрашивала у Андриана молодёжь.
– Что за природный царь такой, Иван Петрович? – набравшись смелости, спрашивал у Осокина Андриан.
Иван Петрович, хоть и был на три года моложе Андриана, имел знакомство с науками и искусствами, прочёл более десятка книг, общался с самим Тредиаковским, а с Гавриилом Державиным вообще был на короткой ноге, в смысле денег давал взаймы, не ожидая возврата. Сам тоже стишки крапал, но ни одной оды или элегии для потомков не оставил, лишь практическое руководство «Примечания для приведения в лучшую доброту разных российских шерстей...» хранится где-то в архивах Санкт-Петербурга. Одним словом, похлопал он Андриана по плечу и разъяснил:
– Ну какой он природный царь, этот ваш Пугачёв! Цари – это не грибы, чтобы быть природными, они на опушках не растут. Услышал разбойник от образованных людей, он ведь стольких из них перевешал, незнакомое слово, вот и ввернул для воровской бравады!
– Образованных?.. – трухнул Андриан. – А нас-то за что?!
– Да не тех, кто «Златоуста» в воскресный день по слогам читает, – усмехнулся Осокин, – а таких, как академик и астроном Георг Ловиц, которому Пугач предложил повисеть поближе к звёздам и вздёрнул на самой высокой из поставленных на берегу Волги возле Камышина виселиц.
– Вот тебе и православный царь!.. – в ужасе перекрестился двумя пальцами Андриан Горюхин.
– Да какой православный! – махнул рукой Осокин. – Пугачу и невдомёк, что Пётр III, чьим именем он, словно рогожкой, прикрылся, по рождению – Гольштейн-Готторпский герцог Карл Петер Ульрих!
– Гольштейн-Готторпский!.. – поразился Андриан и двумя пальцами почесал затылок.
Иван Иванович Михельсон
Два года бушевал Пугачёв между Волгой и Уралом, и не было с ним сладу. Вдруг выяснилось, что придворные генералы воевать не умеют, более того, трусливы и бестолковы – ну как обычно. Пугачёв щёлкал их, как грецкие орехи в ступе. Так, генерал Ларионов, сам выпросивший у главнокомандующего Бибикова «особливый деташмент» для разгрома пугачёвского графа Чернышёва – Чики Зарубина, целый месяц просидел в Бакалах за крепостными стенами, а потом, осознав, что тут скорее «голова в кустах, чем грудь в крестах», сослался на болезни и, вместо того чтобы идти на осаждённую Чикой Уфу, попросился в отставку. Бибиков с облегчением избавился от своего зятя и вспомнил о сметливом и проворном однополчанине Михельсоне. Лифляндский немец (эстонец по-нынешнему!) и лютеранин Михельсон оказался козырной картой в православной колоде неповоротливой российской государственной военной машины, он выиграл все сражения с Пугачёвым, а их было не менее десяти! Речь о крупных и решающих – второстепенные никто не считал.
Возможно, замена зятя Бибикова Ларионова на тридцатилетнего подполковника Михельсона и спасла Усень-Ивановский завод от нападения пугачёвцев с последующим разрушением, скорым судом и казнью всех, не присягнувших новому старому Петру III. Ведь до Бакалов было всего километров сто, в последующем оттуда на завод даже руду возили на выплавку меди. Одним словом, обошлось. Почти все осокинские заводы остались целы и невредимы, а сам он в итоге только приумножил своё богатство, стал жить на широкую ногу в Казани и в Петербурге, где ещё больше сдружился с поэтом Гавриилом Державиным, который тоже принял самое активное участие в Крестьянской войне, о чём одним из первых поведал Пушкин в своей «Истории Пугачёва».
– И вот, Иван Петрович… – рассказывал гвардии-поручик Державин Осокину, а позже и юному Пушкину. – Только я вашего брата-раскольника на Иргизе успокоил…
– Гавриила Романович! – запротестовал Осокин. – Мои нижегородские староверы законопослушные, Андриан Горюхин мне так и сказал: лучше всю жизнь за постные харчи руду в печь кидать, чем вору за скоромные караваи служить!
Державин отмахнулся и продолжил:
– …как мне докладывают, что у меня под носом в ближайшей деревне мужички собрались к Пугачёву идти присягать на верность.
– Никак ты по своей вспыльчивой натуре решил сам ввязаться? – охнул Осокин.
– А то! Взял двух казаков и туда.
– Вона как!
– А там сход человек во сто и баламутят двое, ещё и на нас показывают: хватайте их!
– Страсти-то какие!
– А я им: за мной два полка идут! А своим казакам киваю на смутьянов: на перекладину провокаторов!
– Прямо так сразу?!
– Тут, Иван Петрович, медлить нельзя, пока мужик-тугодум затылок чешет – действую! Если он за вилы схватился – поздно, брат!
– И что, Гавриила Романович?
– Что-что, мои молодцы мигом краснобаев повесили, а все остальные разбежались – молчуны без буйных вожаков почти безвредны!
– Поэму сочинишь?
– Нет, оду. Матушке Екатерине посвящу, если бы не она, висели бы мы с тобой вместо тех пустобрехов на «глаголи»! – хохотнул Державин.
– Матушка Михельсона спасителем отечества называет...
– Ну тут, как посмотреть… – с деланым равнодушием протянул гвардии-поручик и будущий действительный тайный советник, министр юстиции Гавриила Романович Державин. – Кстати, не одолжишь до понедельника сущую безделицу? С первого гонорара… Как пить дать… А то поиздержался на раутах.
Окончание следует...
Автор: Юрий Горюхин
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого