Все главы здесь
Глава 25
Николай смотрел на воду, глаза его затуманились, он продолжил рассказ:
— Мы ехали туда, как будто в обычную командировку. Никто толком ничего не объяснил, только говорили — нестандартная ситуация. Нужно разобраться. Сначала, знаешь, даже бравада была: ну вот наконец-то я пригожусь не только как ученый. А потом… когда увидели все своими глазами… — он запнулся, шумно втянул воздух, шумно выдохнул. И так три раза.
Взгляд его стал жестким, пронзительным.
— Я давал подписку о неразглашении, поэтому прости — ничего больше я тебе сказать не могу. Скажу одно — счетчики трещали без умолку. Словно смерть сама ходила рядом и дышала в затылок.
Он замолчал на мгновение, и только плеск реки наполнял паузу. Нина затаила дыхание, ей хотелось обнять Колю, но она не смела.
— Хватанул я тогда, в общем. Выжил… Вроде сейчас ничего не угрожает мне. Чувствую себя прекрасно. Но с того времени у меня внутри будто таймер поставили. Каждый день думал — вот доживу до утра или нет? И сейчас иногда бывает… Эх, коварная штука. Ни цвета, ни запаха. Не знаешь, что еще выстрелит. А может… врачи предупредили. Даже через десяток лет. Сидит зараза — и тихо гадит.
Нина закрыла рот ладонью, будто хотела удержать вырвавшийся крик боли и отчаяния. Ей показалось, что земля под ней качнулась, а все, что она знала о Николае, вдруг обрело новый, страшный смысл.
Он опустил голову, ладонью провел по камню, будто гладил его.
— Вернулся я тогда домой. Первое время думал — вроде обошлось. Но нет… Тело будто чужое стало. Усталость, слабость, головные боли, память барахлить начала. Жене рассказал все, без утайки, как было. Она… она сперва поняла, жалела. Была рядом, держала, поднимала, подбадривала. А потом — все хуже и хуже мне… Она устала. Я видел, как таяла ее улыбка, как раздражение в голосе появлялось. Болезнь… она ведь не только силы отнимает, Нина, — он опустил глаза, помолчал, теребя травинку в руках. — Ты перестаешь быть таким, каким тебя привыкли знать. Мужиком перестаешь быть в полном смысле. А это для женщины — тяжкое испытание. Понимаешь? Сперва она вид не показывала, подбадривала даже, терпела. Но я видел, как ее глаза становятся все холоднее. Как в доме поселяется тишина, в которой уже нет того тепла, что было. Потом я понял, что есть у нее кто-то… И в какой-то день она просто… ушла. Не выдержала. Я понял… не осудил.
Он замолчал, провел ладонью по лицу.
— Дочки у нас уже взрослые были, — продолжил тише. — Каждая со своей семьей, со своей жизнью. Им-то что? Своих забот полон рот. Я никого не виню… Но остался я тогда, по сути, один. Нет, сначала навещали, конечно, помогали. В госпитале я лежал несколько раз.
Он вздохнул.
— Когда-то я был сильный, крепкий, нужный. А вдруг стал… полузатухшей свечой.
Нина слушала, не перебивая. Слова Николая ложились тяжело. Она почувствовала, как сжалось сердце: не от жалости, нет — от понимания, что рядом сидит человек, проживший свой крест до конца и выживший.
Она отвернулась на миг, будто любуясь речной гладью, чтобы скрыть внезапную влагу в глазах. Казалось, даже ветер стих, чтобы не потревожить эту исповедь.
— Знаешь, Нина… — он все-таки поднял глаза, — хуже всего не сама болезнь. Хуже — когда перестаешь быть нужен, быть самим собой. Привычный ритм сбивается. Когда гаснет то, ради чего живешь с женщиной под одной крышей.
Она кивнула — и это движение вышло осторожным, почти торжественным, будто принятием его боли.
— Ты очень сильный, Коля, — тихо сказала она, чувствуя, как невидимая нить вдруг связала их. — Не каждый мужчина способен на такое… а потом бороться и выжить… Как ты не сломался?
И в этих словах было не сострадание, а что-то иное, глубокое: уважение и доверие, которое рождается только в момент настоящей близости душ.
— Потом, — продолжил Николай, будто боялся, что если умолкнет, то уже не решится снова, — началось медленное угасание. День за днем, словно кто-то крал силы незаметно, по крупице. Вначале я еще работал, тянул себя привычкой и упрямством, но тело не прощало: то сердце, то дыхание, то слабость такая, что, бывало, с кровати встать не мог.
Он замолчал, вдохнул глубже, будто решаясь, и добавил:
— И то, что мужчина в себе ценит выше всего… Я чувствовал, как теряю себя — не только здоровье, но и то, что делает тебя желанным, живым.
Он чуть отвернулся, сжал ладонями колени.
— Прошло время. Друзья тогда собрались в Ташкент. Меня за собой потянули. А я-то что? Мне что терять? Я уже давно и прочно был совсем одинок и болен. То одно то другое. Не умирал, но и не жил.
Николай усмехнулся коротко, без веселья:
— Мы сразу из аэропорта поехали на Чарвак. Вроде просто отдых — на пару недель. Я и не думал задерживаться.
Он улыбнулся уголком губ, глядя на горы, что высились неподалеку.
— Но случилось так, что решил остаться. Не сразу, конечно. Сначала просто не хотелось возвращаться — там, в Москве, все душило. И стены, и улицы, и память. А тут будто бы распахнулось небо надо мной, и впервые за долгие годы я почувствовал, что еще жив. Вздохнул глубже, взглянул смелее… силы пришли, Нина, понимаешь? Энергия — откуда ни возьмись…
Он замолчал на миг, будто заново переживал то решение, то утро, когда сказал друзьям, что остается.
— Так и остался, — Николай пожал плечами. — Никто меня не держал, кроме тишины и красоты этих мест. Вот так я и оказался здесь, на этой земле. Сначала не верил, что задержусь надолго. А теперь вот живу уже который год. И не хочу иного, Нина, понимаешь меня? Этот воздух, вода, горы, люди, простая жизнь без изысков исцелили меня. Я каждый день, шаг за шагом становился все здоровее и здоровее. И ты, Нина!
Он посмотрел на нее с любовью.
— Нина, я с тобой снова обрел то, что потерял много лет назад. Пусть я не так силен как раньше. Но это случилось, Нина. Я тебя люблю. Я снова могу любить. Надолго ли это? Не знаю… сколько мне отмерено — не знаю. Нина, я боюсь тебя потерять… — вдруг проговорил он и крепко обнял.
Нина сидела неподвижно, словно боясь спугнуть тот хрупкий миг, когда чужая душа раскрылась перед ней до самой последней трещинки. Она слышала, как бьется его сердце — будто слишком быстро для человека, пережившего столько усталости, — и этот стук отзывался в ее груди.
Она медленно подняла руки и обняла Николая. Не торопясь, не бурно, а так, как обнимают ребенка, — осторожно, бережно, всей собой, словно хотела укрыть его от холода и страха.
Он не сопротивлялся. Только глубоко вздохнул и, уткнувшись в ее плечо, задержался там, будто наконец нашел то самое место, где можно отдохнуть и не притворяться сильным.
— Коля… — шепнула она едва слышно. — Я рядом, и не уйду.
Она сама удивилась этим словам: они вырвались без расчета, без привычного женского сомнения. Вдруг оказалось, что все давно решено в ее сердце, и выбор сделан.
Река текла бурно, громко, перекатываясь через камни; ветерок трепал листья над их головами, и в этом шорохе слышалось одобрение самой природы.
Нина вдруг почувствовала — да, вот так и надо: не бояться и любить. Она знала, что ее слова нужны ему не меньше, чем лекарства и горный воздух.
Он отстранился чуть-чуть, посмотрел в ее глаза — и там, в этой синей глубине, увидел не жалость и не сочувствие, а принятие, тепло и тихую, женскую силу, которой он так жаждал.
— Коля… — тихо повторила Нина, будто пробуя его имя на вкус, как слово молитвы.
— Что, милая? — он еще держал её за плечи, будто боялся выпустить.
— Ты только не думай… я не из жалости сейчас, — она прищурилась, и в ее голосе прозвучала та твердость, которой он не ожидал. — Я знаю, что такое быть никому не нужной. Я слишком хорошо это знаю…
Он всмотрелся в нее пристально, хотел спросить, но сдержался: почувствовал — не время. Пусть скажет сама, когда решит.
— Спасибо, — только и произнес он, сжав ее ладонь в своей.
И это «спасибо» прозвучало как клятва: не обременять, не требовать, а лишь ценить каждый миг.
Татьяна Алимова