Леся металась по квартире, не в силах усидеть на месте. Каждый звук на лестничной площадке заставлял её вздрагивать. Прошло уже несколько дней, а никаких новостей не было. Да, теперь ей не нужно было погружаться в чужие мысли, но эта неизвестность выматывала Лесю не меньше. Хорошо хоть Вике стало лучше, правда, настроение её тоже было неустойчивым.
-Ты в порядке? – спросила Леся в очередной раз, когда подошла и попыталась потрогать лоб сестры, проверить температуру. – Может, чаю? Что-нибудь приготовить поесть?
Вика резко дёрнулась, оттолкнула руку Леси.
-Отстань! – её голос прозвучал пронзительно, словно это была не Лесина любимая младшая сестрёнка, а совсем чужая девушка. – Хватит уже, надоело! Хватит строить из себя маму! Ты всё равно не она!
Леся отпрянула, словно получила пощёчину.
-Я просто беспокоюсь о тебе.
-Беспокоишься? – Вика вскочила на ноги, её лицо исказилось от гнева, словно Леся её обидела. – Это не беспокойство, это называется контроль! Ты всю мою жизнь только и делаешь, что контролируешь меня! Во всё лезешь, всё знаешь лучше! Ты мне не мама! Мама бы так не делала!
Слова сыпались, будто камни, больно раня и без того измученную Лесю. Она стояла, оглушённая, пытаясь понять, откуда взялась эта несвойственная для Вики вспышка. Леся могла понять, когда сестра обижалась на то, что Леся встречается с Матвеем – это обычная сестринская ревность, Леся видела такое в сериалах. Но разве она сделала что-то плохое Вике? Она всего-навсего хотела защитить её. Уберечь от всего плохого, чтобы не дать повториться тем ужасам, которые они уже пережили. Было такое чувство, будто Вика говорит чужими словами. Возможно, она взяла их, как когда-то сама Леся, из сериалов. Никто не учил их говорить о своих чувствах, приходилось красть чужие слова для этого.
-Я пытаюсь нас защитить! – попыталась успокоить сестру Леся, но голос её дрожал и срывался, ей самой бы не помешало, чтобы кто-то её успокоил. – После всего, что было…
-Хватит говорить о прошлом! Я ничего не хочу помнить! – выкрикнула Вика, и в её глазах блеснули настоящие, яростные слёзы. – Я хочу, чтобы ты отстала от меня! Оставь меня в покое! С тобой невозможно жить! Это из-за тебя Матвея избили! Из-за тебя мы спрятались здесь и боимся лишний раз в окно выглянуть!
Она тяжело дышала, сжимая кулаки. Потом резко развернулась и закрылась в ванной, громко хлопнув дверью.
Леся осталась стоять посреди гостиной, опустошённая, с ощущением, что её только что избили посильнее, чем те нападавшие, которые хотели её похитить. Чувство вины, обрушившееся на неё, вдруг стало невыносимым. Она пыталась быть опорой для Вики, её защитницей, а, получается, стала тюремщиком. И хуже всего было то, что в самых глубинах души, куда Леся боялась заглядывать, шевелился холодный, гадкий червь сомнения: а, может, Вике будет лучше без неё? Может, она и вправду лишь усугубляет всё своими попытками защитить сестру? Может, именно её вмешательство, её «дар», её связи с этими ужасными людьми и были тем магнитом, что раз за разом притягивал к ним беду?
Леся медленно опустилась на пол, опустила голову на скрещённые руки и закрыла глаза, пытаясь заглушить голос сестры, который теперь звучал у неё в голове громче любого другого. «Это из-за тебя Матвея избили!». Вика была права: все проблемы, которые случаются с теми, кого Леся любит, происходит из-за злосчастного дара, который кто-то наградил Лесю при рождении. Наградил ли? Нет, её дар не был наградой. Не был уникальным талантом или знаком избранности. Это было клеймо. Проклятие, вшитое в саму её суть, в каждую её клеточку. И это проклятие будет всю оставшуюся жизнь привлекать тех, кто охотится за властью, за чужими секретами, пытается управлять этим миром. За ней будут гоняться всегда, как за редким, опасным зверем, которого можно либо приручить и заставить служить, либо забить до смерти и выставить чучело на потеху. Виктор Семёнович, те, кто напали на неё и пытались похитить, дядя Георг… Они были лишь первыми в длинной череде тех, кто почуял её запах. Это никогда не кончится.
От этой мысли стало физически трудно дышать. Комната сжалась, превратившись в тесную клетку, словно Леся внезапно выросла, как Алиса в Стране чудес. Только никаких чудес здесь не было – даже её дар не был чудом. Как там сказала Альбина Карловна? Таких, как Леся, много, она не уникальна. Так почему тогда все они не оставят её в покое?
Гузель.
Имя всплыло в сознании, как последний спасательный круг в тёмной, ледяной воде. Такая же, как она – запертая в четырёх стенах, изъеденная изнутри своим даром. Но Гузель знает гораздо больше, чем сама Леся. Может быть, она знает и способ от него избавиться? Леся была не прочь отказаться от него. Выжечь это из себя, как раковую опухоль, даже если это будет больно, даже если это убьёт часть её души. Любая цена была бы лучше этой вечной погони, от которой Лесе придётся скрываться.
Решение придало Лесе сил. Она поднялась с пола, подошла к двери и заглянула в глазок. Никого не было. Что же, она не умеет водить машину, и Иван вряд ли согласится её отвезти, но теперь у Леси есть деньги, и она умеет пользоваться такси. Так что добраться до Гузель у неё получится, главное – не терять времени, не дать себе передумать. Леся схватила рюкзак, накидала туда всего самого необходимого, спрятала во внутренний карман деньги и документы, оделась понеприметнее и выскользнула за дверь, даже не предупредив Вику.
-Вернись обратно.
Голос прозвучал прямо за её спиной, заставляя вздрогнуть. Иван стоял в полумраке подъезда, его массивная фигура блокировала путь. Его лицо было непроницаемой маской, его глаз Леся не видела.
-Но мне нужно… – начала она, и голос её сорвался от подступающих слёз.
-Нельзя, – перебил он тихо, без эмоций. – Это приказ. Тебя возьмут в первые же пять минут.
-Я буду осторожна! Я…
-Нет, – его голос стал твёрже. – Это не обсуждение. Ты не выйдешь.
Это не была угроза. Он просто констатировал факт. И в этом была настоящая, окончательная безысходность. Её защитник стал её тюремщиком. Стены сомкнулись окончательно.
Леся отступила от подъездной двери, чувствуя, как последняя надежда утекает сквозь пальцы. Она была заперта. Не только в этой квартире. В своей собственной жизни, в этом проклятом даре. В жизни, которую за неё выбрали другие.
Она медленно поднялась по лестнице и прошла в свою комнату, закрыла дверь и села на кровать, обхватив колени руками. Снаружи доносились приглушённые звуки телевизора из комнаты Вики – казалось, сестра уже забыла о своей обиде. Но для Леси этот бытовой шум был лишь фоном к её личной тюремной камере. Она смотрела в стену, но видела не её, а лицо Гузель. И ей казалось, что где-то там, в своём заточении, такая же проклятая и одинокая, Гузель чувствует её отчаяние и тихо, по-сестрински, улыбается в темноте. Не утешительной улыбкой, нет. А улыбкой приговорённой, которая знает, что её сестру по несчастью ждёт точно такая же участь. И сбежать от неё невозможно.