Стены были мягкими. Не в прямом смысле, но они поглощали звук, свет и время. Белые, матовые, без углов. Пахло антисептиком и чем-то сладковатым, как в детстве. От этого всего не было сил двигаться, думать, говорить.
Люди в белых халатах вводили Лесе что-то прозрачное, холодное. После этого мир расплывался, как акварельный рисунок под дождём. Острые границы реальности сглаживались, страхи тонули в густом, ватном тумане. Леся перестала понимать, кто она и как здесь очутилась. Имена, которые иногда всплывали в её голове – Вика, Матвей, Иван – стали просто наборами звуков, лишёнными какого-либо смысла.
Теперь Леся была просто пациенткой. Номером в карточке. Тихой, послушной девочкой, которая смотрела в окно с решёткой, не понимая, почему за ним нет деревьев, а только глухая стена другого крыла. Она ела безвкусную кашу, когда ей говорили. Спала, когда приказывали. Её мысли были вязкими, медленными, как патока. Она начинала верить врачам, что вся её прошлая жизнь, её дар и даже Матвей – плод её больного воображения. Она просто больна, ведь сейчас она не может читать мысли. И никогда не могла.
Только иногда, в самый глубокий ночной час, когда действие лекарств чуть ослабевало, в её сознании вспыхивали проблески. Как вспышки далёкой молнии в густом тумане.
Вика… сестра… плачет… надо найти…
Матвей… его глаза… он ищет меня… он обещал…
Эти вспышки были острыми, болезненными, как укол булавкой в онемевшую кожу. Она хваталась за эти обрывки, пытаясь удержать их, сложить в единую картину. Но к утру они вновь ускользали, тонули в накатывающей новой волне забытья. Она просыпалась утром с ощущением потери, с щемящей тоской, причину которой не могла вспомнить. По щекам текли слёзы, но Леся не знала почему.
Санитары, видя её слёзы, называли это «прорывом» и говорили, что она на верном пути излечения.
Скоро Леся стала забывать собственное лицо. Зеркала в клинике были не из стекла, а из какого-то мутного, отражающего полимера. Искажённое изображение в них казалось ей чужим. Иногда ей снились сны. Яркие, как вспышки.
Сон: Она бежит по лесу, за ней гонятся. Её зовут. Голос Матвея. Она оборачивается, но вместо него – тётя Сара с холодными, пустыми глазами. Она тянет к Лесе руки, а в них – коровья шкура.
Сон: Вика, маленькая, в том самом платьице в горошек, забирается к ней в кровать. «Лесь, – шепчет она, – я нашла способ, как получить дар. Я сделаю это».
Леся просыпалась вся в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем, и несколько секунд пребывала в жуткой ясности. Она помнила всё: свой побег, нападение, допрос, человека, который упёк её сюда, жгучую, дикую потребность выбраться.
В такие моменты она пыталась вскочить с кровати, подбежать к двери и позвать на помощь, но тело не слушалось её, было ватным, чужим. А потом шаги в коридоре. Что-то прозрачное и холодное. И снова – мягкое, безразличное ничто.
Она цеплялась за эти короткие моменты ясности, как утопающий за соломинку. В них была вся её надежда. Что они помнят, что они ищут. Что однажды дверь её палаты откроется, и на пороге будет стоять не санитар с тележкой, а Матвей. Или Иван. Или даже Вика. И они выведут её отсюда, освободят от этого бесконечного забытья. Но с каждым днём проблески становились короче, а туман – гуще. И её последней, самой страшной мыслью в те редкие секунды осознания был леденящий ужас: а что, если они уже приходили? А что, если она просто не помнит? И что, если они, увидев её в этом состоянии, сдались и ушли?
И дверь не откроется уже никогда.
Всё случилось по-другому. Лесю подняли, заставили куда-то идти длинными коридорами. В незнакомом кабинете в проёме двери стояла женщина. Не врач в белом халате и не санитар с пустой тележкой. Она была одета в красное короткое пальто, на шее – пёстрый платок. Её лицо было изрезано глубокими морщинами. Коротко остриженные волосы были седыми. Но больше всего поражали глаза – холодные, стальные, бездонные. В них читалась не усталость, а сила и власть.
Сознание, затуманенное дремотой, с трудом цеплялось за реальность. В этом лице было что-то знакомое, словно Леся уже видела его.
-Ну, здравствуй, Леся, – голос женщины был хриплым, он скрипел, как ржавая дверь. – Жаль, что пришлось встретиться вот так.
И тогда, сквозь туман, до Леси дошло. Черты. Изгиб губ. Взгляд. Это была тётя Марта. Сестра отца, которая за эти годы уже стала казаться Лесе мифической, нереальной. Слёзы, копившиеся всё это время, хлынули из глаз. Леся опустилась на колени и завыла, как раненое животное. Она спасена. Наконец-то кто-то пришёл и спас её.