Возвращение к привычной московской жизни оказалось для Любы непростым. Стёкла небоскрёба, в котором располагалась их квартира, надёжно отсекали не только зимний холод, но и все звуки настоящей, живой жизни, которая была там, за окном. Тишина здесь была звенящей, музейной, нарушаемой лишь гулом лифта и редкими, сдержанными речами Аркадия Петровича.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aMBemXC-MHpD2RF4
И в эту стерильную тишину, как заноза, впивалось присутствие Андрейки. Мальчик не шумел, не носился по коридорам, не смеялся. Он тихо перемещался по квартире, словно боясь оставить след, задеть что-то дорогое и хрупкое. Но сам факт его нахождения здесь, в этом идеальном пространстве, кажется, сильно бил Аркадия Петровича по нервам.
Сначала это проявлялось в мелочах. Аркадий Петрович с лёгкой брезгливостью отодвигал в сторону оставленную на мраморной консоли машинку, ворча себе под нос:
— Игрушки разбросаны. Приучи наконец-то ребёнка к порядку, Люба. Это не съёмная «хрущёвка» твоего бывшего мужа.
Потом его начало раздражать, что Андрейка смотрит мультики по большому телевизору в гостиной.
— Я этот телевизор для просмотра новостей и качественного кино покупал, а не для этих дурацких прыгающих картинок, — ворчал он, переключая канал на деловой новостной блок.
Люба пыталась оправдываться:
— Ну, зачем ты так, Аркаша? Что плохого в том, что Андрейка посмотрел мультики по этому телевизору? Вещь для того и нужна, чтобы её использовать, а этот телевизор висит и пылится. Я, наверное, всего два раза видела, как ты по нему что-то смотрел.
— Купи своему сыну планшет, пусть смотрит в своей комнате, — отрезал Аркадий Петрович.
Люба вопросительно посмотрела на мужа. Он понял, о чём она хочет спросить.
- Я денег дам, но только на самый дешёвый, - нехотя сказал он. – Нечего тратиться на планшет, по которому будут крутиться мультики.
- Андрей, иди в свою комнату, - строгим тоном приказала мать.
Мальчик послушно подчинился.
Но главным камнем преткновения стали совместные приёмы пищи. Андрейка, привыкший на кухне у папы к душевным, неспешным трапезам с болтовнёй и смехом, здесь сидел, сгорбившись, стараясь есть бесшумно и не пролить ни капельки на идеально белую скатерть. Аркадий Петрович во время еды обычно читал новости с фондовых бирж на планшете, и любая попытка Андрейки что-то сказать пресекалась холодным взглядом.
— Не разговаривают с набитым ртом, — рявкал он. — И ложку держи правильно. Почему ты так далеко отставляешь от себя тарелку, кто тебя так приучил есть?
- Когда я у папы, я могу даже руками есть – и папа меня за это не ругает, - попытался оправдаться мальчик, но это только взбесило отчима.
- Значит, твой папа – человек невоспитанный! И тебя к бескультурью приучает!
- Папа не приучает меня есть руками, а я так ем просто в шутку… чтобы весело было.
- Не вижу ничего в этом весёлого! Свинство! – разошёлся Аркадий Петрович.
- Дядя Аркаша, вы не ругайтесь, я стараюсь вести себя хорошо… - опустил голову Андрейка.
- И прекрати называть меня «дядя Аркаша»! Что за дурацкое обращение? Называй меня по имени-отчеству – Аркадий Петрович, понял?
- Хорошо, Аркадий Петрович, - окончательно помрачнел мальчик.
Люба, молчавшая до этого, заметила, как сын съёжился, как его плечи напряглись, и в её душе поднялась знакомая, едкая волна вины. Она пыталась защитить его, но её голос звучал слабо и неубедительно:
— Ну, Аркаша, он же и правда старается…
— Стараться — это делать правильно с первого раза, — парировал муж, откладывая планшет. — Его надо учить, Люба. Иначе кто из него вырастет? Он так и будет похож на своего отца.
- Мой папа – очень хороший, - расплакался Андрейка, выскочил из-за стола и бросился в свою комнату.
- Это что ещё за номер? – вспыхнул Аркадий Петрович. – Люба, скажи своему сыну, чтобы подобных представлений он мне здесь больше не устраивал! Ишь, совсем ещё малец, а уже характер проявляет!
- Я поговорю с ним, Аркаша. Андрей послушный мальчик, подобного больше не повторится.
Отныне сравнение Андрейки с отцом стало для Аркадия Петровича любимой уловкой. Любое проявление непосредственности, любую мелкую оплошность Андрейки он тут же вставлял в уничижительную рамку: «Вот, пошёл в папашу», «Ну, я смотрю, гены не обманешь», «Видимо, это от твоего папы — такая бестолковость».
Андрейка плакал и смотрел на мать, пытаясь найти у неё защиты, но Люба молчала, а иногда и вовсе соглашалась с мужем и принималась отчитывать сына.
С каждым замечанием, брошенным в адрес Андрейки, раздражение Аркадия Петровича нарастало. Ему не давало покоя, что его комфорт и умиротворение в собственной квартире теперь нарушались чужим, и, как ему казалось, плохо воспитанным ребёнком.
Однажды вечером, вернувшись с работы, Аркадий Петрович не обнаружил на своём привычном месте у камина хрустальную статуэтку, которую он пару лет назад привёз из Японии. Дорогая, хрупкая, идеально отполированная вещь символизировала для него холодный расчёт и гармонию.
— Люба! — его голос громыхал в тишине квартиры, как камнепад. — Куда делась моя вещь?
Люба вышла из комнаты Андрейки, бледная, с тенью уже привычного испуга на лице.
— Где статуэтка? Ты что, вздумала убрать её?
- Я не трогала твою статуэтку, Аркаша, - покачала Люба головой.
- Не сама же она ушла!
Из-за спины матери робко выглянул Андрейка. Его глаза были полны слез.
— Это я… — прошептал он. — Я случайно… Я хотел посмотреть, а она выскользнула из рук…
Аркадий Петрович не закричал. Он побледнел так, что даже губы его побелели. Он медленно подошёл к мальчику, и каждый его шаг отдавался в Любиной душе тяжёлым, глухим ударом.
— Я так и знал, — прошипел он, обращаясь не к ребёнку, а к Любе. — Я так и знал, что твой неуклюжий, бестолковый отпрыск опять что-нибудь натворит.
- Аркаша, прости его. Ты же слышал – Андрейка не специально, - взмолилась Люба.
- Нет, так больше продолжаться не может! Моему терпению окончательно пришёл конец. Твой сын — твоё прошлое, которое я зачем-то позволил впустить в мой дом. Неудивительно, что это прошлое гадит на моё настоящее.
— Аркадий, он ребёнок! Неужели ты в детстве сам ничего не разбивал, не ломал и не терял?! — голос Любы дрожал, но в нём слышалась уже не мольба, а попытка защиты.
— Нет, Люба, я ко всем вещам относился аккуратно! Благо, руки у меня не кривые, в отличии от некоторых… — Аркадий Петрович язвительно усмехнулся и посмотрел на застывшего от страха Андрейку. — Довольно! Я не намерен больше терпеть твоего сына в своём доме!
— Что… что ты хочешь сделать? — шёпотом спросила Люба, чувствуя, как подкашиваются ноги.
— Я хочу, чтобы он исчез. Чтобы ты, наконец-то, сделала выбор. Или он, или я. Третьего не дано, - Аркадий Петрович громко чеканил каждое слово.
Он повернулся и ушёл в кабинет, громко хлопнув дверью.
Люба стояла, как парализованная, глядя на испуганное, залитое слезами лицо сына. Андрейка смотрел на мать с немым вопросом, с мольбой о защите, со страхом неизвестности.
Слова Аркадия Петровича повисли в воздухе, словно тяжёлый меч. «Или он, или я. Третьего не дано» - стучало в голове Любы.
Мысль о том, чтобы потерять всё это — роскошь, статус, финансовую состоятельность — была острее и реальнее, чем призрачное чувство вины перед сыном. Страх перед бедностью, перед возвратом в свою «однушку» на окраине города, к счетам за коммуналку и отказу себе во всём, оказался сильнее материнской любви.
Люба медленно отпустила руку Андрейки. Её лицо застыло в холодной, отстранённой маске.
- Пойдём! – приказным тоном сказала она.
Они вошли в кабинет, где Аркадий в это время сидел перед ноутбуком и делал вид, что работает. Люба посмотрела на мужа не как на человека, обижающего её ребёнка, а как на сильного покровителя, который выносит справедливый приговор.
— Ты прав, Аркаша, — её голос прозвучал глухо, но чётко. — Я позволила чувствам взять верх над разумом. Ты человек деловой, успешный и вполне имеешь право на то, чтобы устанавливать в своём доме правила. Если кто-то не следует твоим правилам, то… - Люба замолчала не в силах говорить дальше.
Андрейка смотрел на мать с непониманием, которое постепенно сменялось ужасом. Его глаза, ещё секунду назад полные надежды, теперь смотрели растеряно.
— Мама? — это прозвучало не как вопросительное слово, а как тихий стон.
— Иди в свою комнату, Андрей, — сказала Люба, отвернувшись от него. — И подумай о своём поведении. Ты испортил очень дорогую вещь и должен понести за это наказание.
Мальчик не шевельнулся. Он словно окаменел.
— Сейчас же! — крикнула она, и в её голосе зазвенела знакомая ему истеричная нотка, в которой присутствовали злоба и раздражение.
Андрейка медленно развернулся и вышел из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь.
Аркадий Петрович с удовлетворением наблюдал за этой сценой. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.
— Наконец-то мы сможем жить в этой квартире вдвоём. Только ты и я. Жаль, что потребовался такой инцидент, чтобы до тебя дошло, что так будет лучше.
Люба молча кивнула, глотая комок в горле. Она сделала это. Она подтвердила свой выбор. Внутри всё кричало и рвалось на части, но она заглушила этот голос. Она выбрала стабильность, блеск, уверенность в завтрашнем дне…
- Я надеюсь, ты знаешь, что дальше делать? – спросил её муж.
- Да-да, конечно, Аркаша… - ответила Люба, не поднимая на него глаз, полных слёз.
Через несколько минут Павел получил сообщение от бывшей жены:
«Потапов, есть серьёзный разговор, который не требует отлагательств. Это касается Андрейки».
«Что случилось? С Андрейкой всё хорошо?» - написал встревоженный отец.
«Да, с ним всё хорошо. Надеюсь, ему станет ещё лучше, когда он узнает, что скоро будет жить с тобой, он же так этого хотел…»
Ответа от Павла не приходило долго, и Люба подумала, что его молчание связано с тем, что он либо не готов так сразу, либо вовсе не хочет забрать Андрейку к себе.