Мысль о том, что она становится чужой для родного сына, была настолько едкой и неожиданной, что Люба даже поморщилась, отхлёбывая шампанское, которое предложил стюард. Она посмотрела на Аркадия, который уже углубился в деловые бумаги, устроив себе «отпуск» прямо в кресле самолёта.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aL8JbTRxcVKzrO2D
«Чепуха, — сурово пресекла собственные мысли Люба. — Андрейка ребёнок. Он до конца не понимает, что для него лучше. Благодаря моему нынешнему финансовому состоянию я дам ему всё, о чём другие дети могут только мечтать. Андрейка просто слишком мал, чтобы это ценить. Подрастёт — спасибо скажет».
Люба откинулась на мягком кресле, пытаясь насладиться приятной роскошью бизнес-класса, но образ Андрейки, радостно прыгающего вокруг своего отца, не отпускал. Эта картинка казалась ей какой-то неправильной, несправедливой. Ведь всё лучшее — с ней! Почему же сын так легко отпустил её руку и схватился за руку своего отца-неудачника?
А в это время в маленькой, съёмной квартирке Павла пахло хвоей и мандаринами. Андрейка, стоя на стуле, счастливый и раскрасневшийся, водружал на верхушку ёлки звезду, которую только что смастерил вместе с отцом из картона и фольги.
— Молодец, сынок, отличная у нас ёлка получилась, нарядная! — смеясь, подстраховывал его Павел.
— Вот так! — Андрейка торжествующе закрепил звезду. — Теперь наша ёлка самая красивая на свете!
— Не иначе, — подхватил его отец и поставил на пол. — А теперь пойдём смотреть, какие там у бабушки угощенья готовы. А то она уже всю кухню себе подчинила.
Бабушка, румяная и хлопотливая, действительно чувствовала себя на кухне полновластной хозяйкой. Она помешивала салат в большой салатнице и строго следила за закипающим на плите компотом.
— Мальчики, не мешайте! — притворно ворчала она, но глаза ее светились безмерной нежностью при виде внука. — Андрюшенька, иди сюда, попробуй, достаточно ли соли.
Андрейка с важным видом продегустировал предложенную ложку салата.
— Бабуль, это объедение! — объявил он, и бабушка расцвела от счастья.
Вечером, укладывая сына спать, Павел спросил:
— Ну как, сынок, тебе тут хорошо?
— Очень, пап! — Андрейка уткнулся носом в его плечо. — Мне весело с тобой, папа.
Павел погладил сына по голове, и сердце его сжалось. Он злился на себя самого, полагая, что если бы у него была собственная квартира, а не съёмное жильё, то он имел бы неплохие шансы забрать Андрюшу к себе, пусть даже через суд.
— Спи, богатырь, набирайся сил. Завтра Новый год, а значит, салюты, подарки и самое настоящее волшебство.
— Пап, а маме сейчас тоже хорошо? — тихо спросил Андрейка.
— Наверное, сынок. Они в очень красивом месте. Тепло, море, солнце...
— Нет, это мы с тобой в самом красивом месте, — уверенно заявил мальчик и крепче прижал к груде деревянного медвежонка. – Мне нравится здесь, пап, с тобой.
Павел сидел рядом, пока дыхание сына не стало ровным и глубоким. Он смотрел на его умиротворённое лицо и думал о том, что Люба, стремясь стать богатой, потеряла единственное своё богатство – Андрейку.
В Доминикане было жарко и влажно. Роскошный отель, лазурный океан, белоснежный песок — всё было именно так, как обещали рекламные буклеты. Первые два дня Люба счастливо наслаждалась отдыхом, о котором не могла и мечтать ещё год назад. Она делала селфи на фоне пальм, загорала у кромки воды с коктейлем в руке, чувствуя, что жизнь удалась.
Но к третьему дню ее что-то начало тяготить. Аркадий Петрович большую часть времени пропадал на онлайн-конференциях или обсуждал дела бизнеса с партнёрами, которые, как оказалось, тоже отдыхали в этом же отеле. Любе было скучно, она всё чаще вспоминала Андрейку.
Люба даже попыталась завести лёгкий флирт с молодым итальянцем у бара, но тот, поболтав пару минут, вежливо извинился и ушёл к своей компании. Люба с досадой поняла, что ее чары, столь неотразимые в московских ресторанах, здесь, на фоне всеобщей расслабленности, действуют не так безотказно.
Вечером 31 декабря, надев самое дорогое новое платье, она ждала Аркадия в ресторане. Он задержался. Люба смотрела на счастливые пары, на семьи с детьми, которые шумно и весело готовились к встрече Нового года, и ловила себя на том, что снова думает об Андрейке. Что он сейчас делает? Наверное, смотрит «Иронию судьбы» по телевизору и ждёт салют.
Аркадий Петрович появился лишь через полчаса, сосредоточенный и немного уставший.
— Извини, Любаша, аврал. Эти глупцы без меня ничего решить не могут. Нет, ты представляешь – названивают мне за полтора часа до Нового Года! — он сел за стол и сразу налил себе виски.
— Но сегодня же праздник, Аркаша! Можно забыть о работе! — попыталась она вложить в голос привычную игривость, но получилось как-то натянуто.
— Для таких, как я, праздников не бывает, — отрезал он. — Знала бы ты, что из себя представляет моя работа – это огромный груз ответственности.
Аркадий говорил о своих делах, о проблемах, о деньгах. Люба кивала, делала понимающее лицо, но внутри всё замирало. Она ловила себя на мысли, что напыщенные речи Аркадия, ещё недавно звучавшие для неё как симфония богатства и власти, теперь казались пустым и утомительным треском.
Ровно в полночь грянул фейерверк. Небо над океаном раскрасилось в яркие цвета. Все пары встали, чтобы поцеловаться. Аркадий лениво потянулся к ней через стол и чмокнул в щеку.
— С Новым Годом, дорогая. Будь счастлива.
— И ты тоже, — автоматически ответила Люба.
Она смотрела на ослепительные вспышки в небе, а видела заснеженный московский двор и восторженные глаза сына, который из-за разницы во времени отпраздновал Новый Год аж семь часов назад.
В этот момент Люба с пугающей ясностью поняла: она променяла тихое счастье в глазах сына на это показное великолепие. Променяла радостные объятия при встрече на холодные поцелуи в щёку от нового мужа. Променяла тепло на блеск.
И блеск этот внезапно оказался холодным и ничего не стоящим.
Слезы, неожиданные и горькие, выступили на глазах. Она быстро смахнула их, чтобы не испортить макияж.
— Что-то случилось? — спросил Аркадий, заметив её состояние. – Ты чего раскисла?
— Нет, ничего, — натянув улыбку, ответила Люба. — Очень красиво… вот только слишком далеко от дома.
Аркадий Петрович недоуменно хмыкнул:
— Для меня дом — это там, где комфортно. А здесь тебе разве не комфортно?
— Комфортно, — тихо сказала Люба, понимая, что это была неправда.
Люба сидела, уставившись на игристое вино в своём бокале, и не находила в себе сил даже сделать вид, что веселится. Фейерверк отгремел, оставив в небе запах серы и чувство пустоты.
— Знаешь, Аркаша, — вдруг начала она, не в силах больше молчать. — Мне кажется, я совершила ошибку.
Он оторвался от телефона, куда уже снова погрузился, и уставился на неё с недоумением.
— О чём ты?
— Обо всём. Об этом… — она беспомощно повела рукой, указывая на роскошный ресторан, океан, пальмы. — Это ненастоящее, наверное, такая жизнь не по мне...
Аркадий Петрович нахмурился. Его отпуск и так не задался из-за постоянных звонков, а теперь ещё и нытьё жены.
— Люба, дорогая, ты переутомилась от перелёта и впечатлений. Выпей вина, расслабься. Завтра всё будет выглядеть иначе и в голове у тебя будут совершенно иные мысли.
— Нет! — голос ее дрогнул, но в нем прозвучала несвойственная ей прежде твёрдость. — Завтра всё будет так же. Ты будешь говорить по телефону, а я буду делать селфи, чтобы доказать кому-то, что я богата. Но… но эта роскошь и богатство не сделало меня счастливой. Больше всего на свете мне сейчас хочется оказаться дома, и чтобы рядом был Андрейка…
Аркадий Петрович откинулся на спинку кресла, словно заново изучая свою жену. В его взгляде не было ни капли понимания, лишь раздражение и досада.
— И что ты предлагаешь? Вернуться? Ты хоть представляешь, сколько стоят наши путёвки? Ты хочешь выбросить кучу денег на ветер из-за твоего сиюминутного каприза?
— Это не каприз! — она уже почти не сдерживала слез. — Я постоянно думаю об Андрейке. О том, как он там, без меня…
— А, вот оно что! — он усмехнулся. — Заскучала по сыночку? Ну, позвони ему, если так невмоготу. Успокой свои материнские чувства и дай мне, наконец, спокойно расслабиться.
Цинизм ошеломил ее. Впервые она увидела не состоятельного покровителя, а чёрствого, самодовольного человека, для которого ее чувства и чувства ее ребёнка были всего лишь досадной помехой.
— Я хочу домой, Аркаша, — тихо, но очень чётко сказала она. — Завтра же.
Он посмотрел на нее так, будто она только что предложила сжечь все его деньги.
— Ты с ума сошла? Это невозможно. Я не собираюсь прерывать свой отпуск!
— Тогда я уеду одна.
Люба встала из-за стола, и, не колеблясь, пошла в сторону выхода из ресторана, где веселье было в самом разгаре. В этот момент она не думала о деньгах, о дорогих нарядах, люстрах и коврах. Она думала о том, как ее мальчик шептал плюшевому медвежонку, что это его самая любимая игрушка на свете. И понимала, что для него она, его мама, должна быть такой же самой любимой на свете. А она стала чужой, холодной, вечно недовольной женщиной в дорогом платье.
— Ты ничего не понимаешь в жизни, — с презрением бросил ей вслед Аркадий. — Ты сама отталкиваешь от себя то, о чем мечтала.
Люба оглянулась, но не стала отвечать. Она повернулась и пошла прочь — от шикарного стола, от мужа, от фальшивого рая. Ей нужно было дышать. И она знала, что воздух, который ей нужен, пахнет не океаном, а хвоей, мандаринами и детскими волосами.
Звонок в квартире Павла раздался ранним утром, когда ещё все спали после новогодней ночи. С спросонья Павел поднял трубку и хриплым голос произнёс:
— Алло?
— Павел, это я, — голос Любы был подавленным, с трещинкой, и в нем слышались сдерживаемые рыдания.
— Люба? Что случилось? Ты же должна быть на Гавайях.
— Я не на Гавайях, а в Доминикане…
- У тебя всё хорошо?
- Нет. Всё плохо. Ужасно. Я собираюсь ехать в аэропорт, хочу следующим рейсом вылететь в Москву.
Павел онемел от изумления.
— Почему? А Аркадий?
— Он остаётся. Я улетаю одна… Я не могу больше, Паша, я не могу! — ее голос сорвался на истеричный шёпот. — Я всё поняла. Всё! Я была слепой и глупой. Я… Андрейка спит?
— Спит, — Павел все ещё не мог прийти в себя. — Люба, ты в себе? По-моему, ты пьяна… Подумай…
Слова Павла повисли в воздухе, а затем были поглощены тропической ночью и шумом океана. Люба замерла с телефоном у уха, слушая его растерянное «подумай». И в этот момент из бара донёсся взрыв смеха — весёлого, беззаботного. Она обернулась и увидела группу таких же, как она, нарядных, ухоженных женщин с коктейлями в руках. Они смеялись, закинув головы, и их дорогие украшения играли в ярком свете фонарей.
И этот смех, этот блеск стали тем якорем, который выдернул ее из пучины отчаяния и неуверенности.
«Конечно же я перебрала со спиртным…Что я делаю? — пронеслось в голове Любы. — Я делаю большую ошибку, собираясь бежать от богатого мужа. Неужели я готова всё это бросить и вернуться в тусклую московскую зиму, в свою тесную квартирку? Я вновь хочу жить, считая деньги от зарплаты до зарплаты? Из-за чего? Из-за приступа материнской сентиментальности?»
Голос Аркадия прозвучал в памяти с ледяной ясностью: «Ты сама отталкиваешь от себя то, о чем мечтала».
Люба сжала телефон так, что костяшки пальцев побелели.
— Забудь всё то, что я тебе только что наговорила, - со злостью произнесла она. – Да, я пьяна! — выдохнула Люба и отключила телефон, не дав Павлу ничего сказать.
Она сделала глубокий вдох, выпрямила плечи и посмотрела на своё отражение в стеклянной витрине: дорогое платье, идеальная укладка, шикарная фигура. Это была она. Новая Люба. Та, которая шла к своей цели и всего добилась.
«Андрейка ребёнок, — сухо сказала она сама себе, возвращаясь в ресторан. — Он не понимает. Он привыкнет. У него будет все лучшее: лучшие школы, лучшие университеты за границей. А что может дать ему Павел? Нищету и мечты о том, что Андрейка станет известным футболистом вместо реальных перспектив? Я делаю это для сына. Ради его же будущего».
Этот монолог звучал в ее голове, заглушая тихий голос совести. Люба вошла в ресторан, села в удобное кресло напротив мужа, подозвала официанта и заказала ещё один бокал шампанского. Дорогого. Самого дорогого.
— Ну что, одумалась? — спросил Аркадий, не глядя на нее, просматривая новости на планшете.
— Да, прости, Аркаша, — ее голос звучал ровно и холодно. — Нервы сдали. Перелёт, акклиматизация. Я сделала глупость, но такая глупость больше не повторится.
Он кивнул, удовлетворённый привычной покорностью Любы.
Супруги вернулись в Москву, проведя на отдыхе десять дней. Люба вошла в квартиру, которая встретила ее гробовой тишиной.
Андрейку Павел привёз через день. Мальчик вошёл в квартиру, не поднимая глаз, молча прошёл в свою комнату и закрыл дверь. Он всего несколько минут назад расстался с отцом, но уже скучал по нему. Скучал он и по бабушке, по её добрым сказкам и вкуснейшим угощениям.
Люба вошла в комнату, подарила подарки — дорогой конструктор, игровую приставку, о которой Андрейка когда-то мечтал.
— Спасибо, — безразлично ответил он, отложив коробку в сторону.
- Ты даже не взглянешь на то, что я тебе подарила? – с недовольством спросила мать.
- Я позже посмотрю, мам.
- Нет, посмотри сейчас. Я старалась, сынок, выбирая для тебя подарки.
- Не хочу, мама. Позже…
Его упрямство злило ее ещё больше, чем прежние капризы. Оно было тихим укором, от которого нельзя было отмахнуться. Она сорвалась на сына снова, но теперь в ее крике сквозила не только злость, но и отчаяние.
— Что ты от меня хочешь? Почему ты смотришь на меня с таким укором? Я же всё для тебя делаю! У тебя есть всё!
Андрейка лишь продолжал смотреть на мать своими большими глазами, в которых уже не было прежней тоски, а лишь холодная, отстранённая пустота.
Люба выскочила из комнаты сына и пошла прочь. Не к мужу, не к телефону, чтобы пожаловаться подругам на то, что её сын совершенно отбился от рук. Люба прошла в гостиную, села перед огромным зеркалом в позолоченной раме и долго смотрела на своё отражение.
Она видела ухоженную, красивую женщину в дорогом шёлковом халате. Женщину, которая всего добилась. У которой был богатый муж, шикарная квартира, деньги, статус.
И которая была абсолютно, совершенно одна в этом огромном, безупречно убранном доме.
Она выиграла всё, о чем мечтала. И проиграла единственное, что имела.