- Когда я вырасту большая. Глава 26.
Маруся медленно открыла штору, боясь посмотреть в окно, по которому быстро стекали струйки дождя. Данила выглядывал из-за её плеча, спеша скорее узнать, кого же принесла нелёгкая в такую мерзкую погоду.
За окном стояла Лиля, прижимая к груди ребёнка, завёрнутого в клетчатое шерстяное одеяло. Даже в темноте было видно, как она трясётся. Мужчина, накинув куртку, быстро вышел во двор. Через минуту он вернулся, неся свёрток и подталкивая перед собой молодую женщину.
Лиля явно не хотела входить в дом. Прямые чёрные волосы свисали, как густой занавес, закрывая её лицо. Плечи были опущены, руки засунуты в карманы старой Савельиной болоньевой курточки. Челюсти её мелко подрагивали, выбивая барабанную дробь.
- Заходи, - скомандовал Данила, будто они только что не обсуждали этот вопрос с женой.- Заходи, кому сказал.
Лиля подняла лицо. На левой скуле расцвёл красный подтёк. Кожа на подбородке была содрана, и будто надрезана красной пунктирной линией. Миловидное лицо от этого казалось кривым и помятым.
Маруся снова охнула, и, подойдя к ней, стала стягивать коричневую куртку.
- Савка?
Лиля кивнула и обняла себя руками. Хозяйка, увидев, что рукава у кофты тоже намокли, взяла её за руку и повела в большую комнату.
- Снимай, - приказала она быстро.
Лиля, всё ещё трясясь, отрицательно покачала головой. Маруся взяла кофту за низ и стала стаскивать. Лиля стояла посреди комнаты, опустив голову. Её тело покрывали синяки и ссадины. Она не плакала. В ней не было боли, не было злости. Было только недоумение: как можно поднять на неё руку? Как можно швырять её по дому, как приблудную кошку, нагадившую в тапки хозяину? Этого женщина понять не могла.
Маруся достала из шифоньера тёплый фланелевый халат, одела Лилю. Банным полотенцем просушила волосы и повесила его на дверь. Посмотрев на неё, Маруся запахнула халат на груди повыше и сколола булавкой, чтобы не был виден набухающий синяк.
- На кухню пошли, - распорядилась она. - Данила, уведи детей в комнату.
Женщины вышли на кухню. Хозяйка убрала со стола лишнюю посуду и приборы, достала чистую тарелку.
Лиля сидела за столом ничего не замечая вокруг. Она будто ослепла и оглохла одновременно.
- Ешь, - кивнула Маруся на тарелку с супом. - Пей, - подвинула наполненную до краёв рюмку. - Поплачь, Лиль, легче будет...
Та подняла недоумённые глаза на Марусю. В них по-прежнему не было ни страха, ни боли. Медленно, медленно наливались они чёрной ненавистью. Губы Лилии раздвинулись в страшной усмешке.
- Легче? Будет легче? - удивлённо спросила она. - Марусь, тебя мужик бил когда-нибудь? Кулаком, сапогом, даже когда ты упала от боли?
Маруся отвела глаза в сторону. Многое ей хотелось сказать непрошенной гостье, но язык не поворачивался. Самый страшный грех нельзя наказывать так жестоко, так бессердечно.
- Вы поссорились? - наконец, спросила Маруся.
- Поссорились, - повторила Лиля. - Да мы только и делаем, что ссоримся! Не помню, когда разговаривали нормально. Живём, как кошка с собакой. Что не скажи, всё неладно, - она махнула рукой, и взялась ею за стопку. Не издав ни звука и не закусив, налила вторую. - Вот ты родилась в деревне. А я - нет! Для меня в ваш туалет сходить - уже подвиг. Этот же всё нудит, матери помогай, бельё постирай, за отцом убери. Да тошнит меня от этого всего! Ну не хочу я жить вот так, - она театрально развела руками, будто охватывая уютную Марусину кухню.
- И что, за это побил? - спросила хозяйка, которая чувствовала к вынужденной гостье всё меньше сочувствия.
- Ну да, а за что же ещё? - Лиля, положив голову на кулак, мечтательно уставилась в окно, в верхнюю его часть, которую не закрывали белоснежные шторки-задергушки. Деревья гнулись под нападками дикого ветра, раскачивая свои длинные ветви и жалобно поскрипывая.
- Врать не надо только, - сказал Данила, вошедший в комнату. Он с нескрываемым презрением смотрел на сноху. Очевидно, давали о себе знать частые разговоры с братом. - Да наш Савка сроду мухи не обидел. Терпеливее него мужика во всёх трёх деревнях не найти!
В ответ на эти слова Лиля медленно поднялась с табурета. Расстегнула булавку, заботливе прицепленную Марусей несколько минут назад, развязала тоненький поясок. Халат беззвучно соскользнул с её женственного тела, покрытого крупными синяками и ссадинами. Она закинула обе руки за голову, будто собиралась загорать на пляже, и стала поворачиваться, демонстрируя Даниле то одну сторону тела. Тот быстро отвернулся, закрыв глаза руками.
- Всё-таки бесстыжая ты, Лилька. Прав был брат, черти в тебе сидят.
Женщина зло прищурилась, откинула покрывало чёрных волос, прикрывшее было груди, назад. Рассмеялась призывно и дерзко:
- Хочешь сам попробовать, что это за черти такие?
Маруся подняла халат, свернувшийся жалкой попрошайкой у ног невестки и кинула ей в лицо:
- Прикройся, а то на сеновале спать придётся.
- Хоть бы и на сеновале, - Лиля натянула халат и сидела теперь расстёгнутая, закинув ногу на ногу. - Зря я к вам пришла, а, Марусь?
В маленькой комнате, что служила детской, заревел её ребёнок. Она, не обращая внимания, принялась за еду. Возмущённая Маруся спросила:
- Не слышишь что-ли, твой ревёт?
- Поревёт и успокоится. Золотая слеза не выкатится. Я кормила его недавно.
Хозяйка покачала головой и вышла из кухни. Лилин сын всем был похож на свою мать. Вытянутые к вискам, чуть навыкате, тёмные глаза. Надбровные дуги, как писанные полумесяцы. Капризные губы и то же самое презрительно-надменное выражение лица. Маруся понимала, что ребёнка нужно успокоить. Что её дети не смогут уснуть, слушая истошные крики малыша. Но в этом ребёнке было что-то такое, что вызывало в ней смутное отвращение, смешанное с брезгливостью. Будто на мальчике с рождения лежала порочная печать его матери. Она замешкалась на секунду, потёрла ладони друг о друга, будто собираясь приступить к тяжёлой и неизбежной работе.
Мальчик был тяжёлый, но не такой приятной тяжестью, которая умиляет опытных мамочек. Он был тяжёлый, как неудобный камень, который забыли обтесать, и нести его было неудобно. Ребёнок извивался, вытягивался в струну, а ещё успевал тужиться и кряхтеть в моменты, когда набирал воздух в лёгкие для очередного захода. Впервые Марусе захотелось швырнуть ребёнка. Не положить, не опустить аккуратно в кроватку.
А именно швырнуть, чтобы он почувствовал, какую злость способен разбудить в сознательном взрослом существе. Кирилл и Леночка сидели на одной кроватке, опершись спинами на ковёр с замершими оленями, висевший на стене. Данил сидел на полу и читал сказку в красном тряпичном переплёте. Картинки были так чудесны, так ярки, что Лена каждый раз тянулась к отцу, готовому перевернуть страницу.
Маруся села на стул, на спинке которого висела тёплая кофточка дочери, мёрзнущей и зимой и летом. Она начала покачиваться из стороны в сторону, мурлыкать под нос старую песню, переданную ей матерью по наследству.
Сова-ль моя, совка!
Сова-ль моя, вдовка...
Где ж ты летала,
Где ж ты бывала...
Малыш, не смотря на яростное сопротивление, быстро уснул. Маруся, не глядя, положила его на детскую кроватку. Своих детей она положила «вальтом» на вторую кровать.
На кухне, конечно, было не убрано. Тарелки с ровными жирными ободками, подсохший на разделочной доске хлеб, тарелка с мясом, в которой торчали обглоданные кости. Данила пошёл расправлять кровать.
Из сеней вошла Лиля, принеся с собой запах табака, влаги, и горячего женского тела. Маруся подавила желание швырнуть в неё кухонным полотенцем, закричать, проваливай, срамница, бессовестная! Она сама представляла, каким визгливым и срывающимся был бы сейчас её голос. Какой жалкой бы она выглядела в глазах мужа, и это знание остановило её порыв. Но не прекратило его совсем, и он остался глубокой ненавистью сидеть в её душе.
- Марусь, - как ни в чём не бывало сказала Лиля, шмыгнув в кулак. - Ты мне денег на автобус дашь? Уеду завтра с сыном. Утром, - добавила она.
Хозяйка, наливавшая кипяток из чайника в жёлтый эмалированные таз, не прекратила своё занятие. Закончив, она поставила чайник на плиту и ковшиком долила ещё воды.
- Дам, конечно, - спокойно сказала она, и насыпала в воду, исходящую паром, столовую ложку белой рыхлой соды. Поставила жёлтую пачку в шкафчик, аккуратно закрыла деревянную некрашеную дверку. Загнув клеёнчатую скатерть, выдвинула ящик из стола. Из-под пожелтевшей газеты достала тоненькую пачку денег, вытащила одну купюру из середины.
Лиля отвернулась к окну, старательно делая вид, что не заметила движений Маруси.
- На, - протянула деньги хозяйка. - Постелить здесь могу, на раскладушке. Или у детей на полу, рядом с ребёнком будешь.
Лиля ухмыльнулась, подняла крышку с двухведёрного бачка, черпанула алюминиевым ковшиком. Маруся протянула было кружку, но та лишь улыбнулась в ответ. Пила она с удовольствием. Вода стекала вниз по шее на грудь, исчезала в разрезе халата. Маруся не смотрела на неё, но чувствовала каждое её отталкивающее движение, как непримиримо отталкиваются два одинаково заряженных магнита.
Наконец, дом погрузился в тишину. Сладко посапывали дети, убаюкивая тёплую домашнюю ночь. Двигались стрелки на старых настенных часах, напоминая о быстротечности времени. Где-то на другом конце деревни завыла было собака, но вой её почти сразу оборвался, будто добрый хозяин кинул забытую с вечера кость.
Только Маруся начинала засыпать, как раскладушка в кухне насмешливо скрипела. Да так явственно, что Марусе казалось, что она видит все длинные извилины скрученных пружин, туго натягивающие зелёно-коричневую ткань.
Данила спать не мог. Длинная череда дневных событий, разговоров, переживаний неизбежно завершалась появлением женской фигуры покрытой уродливыми синяками. Его странно волновало это странное сочетание, привлекательности и беззащитности, попранной другим мужчиной. Как колода теряет все масти и ранги своих карт, когда сверху ложится джокер, так и все происшествия этой пятницы растворялись, как только всплывала женская фигура с темнеющими подмышками и налитыми округлостями.
Данила обнял жену, притянул её к себе. Вдохнул запах тёмных курчавых волос, уткнулся губами в шею. Маруся чутьт заметно выдохнула, остановив мужнину руку, начавшую движение под одеялом.
- Не надо, - едва различимо прошептали её губы.
Снова заскрипела раскладушка. Босые ноги протопали к бачку с водой. Брякнула о края поднятая крышка, булькнул ковшик, ныряющий в холодную сладкую воду.
Маруся заскрипела зубами. Надо завтра вынести воду и вымыть ковш и бачок с хлоркой, чтоб следа этой гадины в её доме не осталось.
Утром Маруся до слёз жалела и о том, что пустила едва знакомую женщину в дом, и о том, что из тайного места доставала при ней деньги. В благодарность за гостеприимство Лиля обворовала их, оставив своего ребёнка спящим в чужой детской комнате.