Некоронованный гигант и загадка его колыбели
Вопреки всем мыслимым и немыслимым правилам имперского этикета, Карл Великий имел привычку усаживаться за стол раньше положенного часа, когда другие гости еще и не думали появляться. Он беззастенчиво запускал руки в общие блюда, хватая то хлеб, то сыр, то оливки, то острый перец — словом, все, что уже было подано. Абсолютная власть, как известно, часто срывает любые тормоза даже у самых умеренных правителей, порождая чистый произвол. Именно с этой, прямо скажем, не самой царственной зарисовки Итало Кальвино начинает в своем «Несуществующем рыцаре» знаменитую сцену пира паладинов, создавая один из самых едких и приземленных образов великого императора. В его изображении монарх предстает «старым хрычом», который цепляется за корону, давно растеряв все качества, необходимые для ее ношения, вероятно, подточенные подступающей дряхлостью. И все же фигура Карла от этого ничуть не умаляется. Напротив, описание его недостатков лишь подчеркивает, что величие этой личности было столь огромным, что могло вместить в себя и насмешку над самыми мелкими его инстинктами, которые с лихвой перевешивались историческим масштабом его деяний. Карл сумел наполнить смыслом и плотью доспехи того самого рыцаря, которого писатель-пародист представлял пустым, и неслучайно стал Магнусом — Великим. Но для этого ему пришлось заставить звучать симфонию оружия, единственную мелодию, которую были способны расслышать в жестокую эпоху Раннего Средневековья. Карл был солдатом, сыном солдат, и на своих военных подвигах он основал империю, перешагнув порог мифа и став архетипом всего западного рыцарства.
Ирония судьбы: человек, ставший символом порядка и легитимности, сам страдал от неопределенности своего происхождения. Его придворный биограф Эйнхард, главный источник сведений о его жизни, колебался между тремя датами рождения: 742, 743 или 744 годом. Позднейшие историки и вовсе сдвигали это событие на 748-749 годы. Они утверждали, что только тогда его отец, Пипин III, прозванный Коротким — возможно, за лаконичность изложения мыслей, — смог наконец посвятить себя супружеским ласкам жены Бертрады Ланской, более известной как Берта Большая Нога, прозвище которой, по всей видимости, не требовало сложных объяснений. И произошло это лишь после того, как его брат Карломан проявил редкую деликатность и ушел в монастырь, отказавшись от своей доли королевства, завещанной отцом, Карлом Мартеллом. Но за этими, казалось бы, комичными прозвищами скрывались фигуры колоссального масштаба. Берта была дочерью графа Хариберта, потомка Меровингов по материнской линии — династии, которая в то время, хотя бы номинально, еще правила в Галлии. Пипин же был последним представителем рода Каролингов, дворцовых майордомов, которые постепенно оттеснили Меровингов от реальной власти и готовились сами стать правящей династией. От этого союза и родился Карл, которому традиция, дабы пресечь все споры, услужливо подобрала красивую дату — 2 апреля 742 года. Впрочем, эта одержимость точными датами — явление сугубо современное. В те времена на это мало кто обращал внимание: летосчисление от Рождества Христова было еще слишком новой практикой, а течение времени и вовсе считалось прерогативой божественной воли. Если уж «когда» было роскошью, то о «где» и говорить не приходилось. В мире, где города, смытые волной варварских миграций, практически исчезли, вспомнить место рождения было все равно что собрать карту из обрывков. Тем более для семьи, чьи обязанности могли забросить ее в любую виллу, каструм или поместье, где требовалось их присутствие. Так что Карл, скорее всего, родился в одной из многочисленных резиденций своих родителей, вероятно, где-то в регионе между Рейном, Маасом и Мозелем.
Столь же туманными, как и происхождение, остаются сведения о его юности. Даже Эйнхард, лично знавший императора, был на удивление сдержан в этом вопросе, что говорит о том, как высоко Карл ценил скрытность и молчание, требуя их от своих соратников наравне с другими добродетелями. Приходится полагаться на бесчисленные свидетельства его зрелых лет, чтобы хотя бы воссоздать его физический портрет. Они рисуют нам колосса с внушительным животом, что позволяет предположить: в молодости Карл был настоящим гигантом ростом в шесть футов, что по современным меркам составляет почти два метра (хотя более поздние исследования останков в Аахене дают более скромную, но все равно впечатляющую цифру в 184 см). Возможно, именно исполинский рост породил в нем идиосинкразию к преклонению колен и, наоборот, привычку внушать трепет одним своим видом. Те же источники сообщают, что Карл был настолько светлым блондином, что казался почти седым. Этот цвет волос соответствовал канонам красоты, которые продержались вплоть до Ренессанса, и идеально вписывался в архетип героя, который так естественно лег на его личность. Что до живота, появившегося в старости, то он лишь намекает на то, что в лучшие годы это была мощная фигура, закаленная десятилетиями упражнений на свежем воздухе, где военная подготовка и охота были ежедневной рутиной. Карл, как и все представители правящей касты воинов, посвящал себя занятию, которое из способа добычи пропитания превратилось в мощнейший статусный символ. Именно на охоте плелись сложные социальные сети, известные как вассалитет. Кроме того, охота была лучшей тренировкой боевых навыков. В ту эпоху это было смертельно опасное дело, где приходилось сталкиваться лицом к лицу со зверями, которые наполняли страницы средневековых бестиариев. Весь этот опыт откладывался в подсознании, готовый активироваться в момент опасности. Неудивительно, что Карл, хоть и не знал о шарообразности Земли, мог ориентироваться на местности с точностью, которой позавидовали бы современные рейнджеры. Охота научила его свежевать и разделывать туши, дав ему глубокие познания в анатомии животных и их повадках. А поскольку от зверя до человека, как известно, один шаг, такие люди, как Карл, при необходимости могли сами вырвать себе зуб или обработать рану. Он, без сомнения, умел починить собственную сбрую или выковать нужный ему кусок железа. А знание костей и мышц животных сделало его виртуозом в искусстве разделки мяса за столом — навык, который высоко ценился при дворах того времени, где помнили евангельскую мудрость о том, что не хлебом единым жив человек, но и тем, что к хлебу прилагается.
Итальянский гамбит и саксонская ярость
Первым серьезным испытанием для Карла стала кампания против лангобардов, начавшаяся весной 773 года. Это предприятие открыло череду войн, которые будут занимать его всю жизнь. В конце концов, именно этого и ждали от короля народа, для которого война была смыслом существования. Тем более война с лангобардами, которая для франка была так же естественна, как дыхание. Причин хватало: не только общая граница, но и диаметрально противоположные отношения с Римом. Карл решился действовать еще и потому, что Герберга, вдова его покойного брата Карломана, вместе с сыновьями нашла убежище при дворе лангобардского короля Дезидерия, создавая неприятную угрозу династическим притязаниям в будущем. Стратегически поход выглядел дерзким вызовом. Первым препятствием были Альпы, которые нужно было пересечь, чтобы попасть в долины северной Италии, уже два столетия находившиеся под властью лангобардов. Но у Карла было преимущество: фактическая граница проходила не по горным хребтам, а у выхода из долин. Главным же препятствием были легендарные Клузы — оборонительные сооружения, возведенные еще римлянами и укрепленные лангобардскими королями. Они перекрывали два основных маршрута из Галлии в Италию. Карлу предстояло выбрать, по какому из них пойти, и он проявил свой гений. Собрав весной армию в Женеве, он держал Дезидерия в неведении до последнего момента. Лангобарды были вынуждены разделить свои силы, чтобы оборонять оба прохода. Но Карл пошел еще дальше, впервые применив свой фирменный тактический прием — маневр «клещи». Разделив армию на две части, он отправил одну под командованием своего дяди через перевал Сен-Бернар, а сам повел вторую через Мон-Сени. Эта тактика была не просто блестящей, но и необходимой с точки-зрения логистики: перемещать огромную армию по одному маршруту было рискованно из-за проблем со снабжением. Разделение на две колонны решало эту проблему. Вместо лобовой атаки на Клузы, Карл предпочел обойти их по тайной тропе. «Хроника Новалезского монастыря» приписывает открытие этого пути некоему лангобардскому шуту-предателю, который за деньги показал франкам обходной путь. Как бы то ни было, франки ударили в тыл армии Дезидерия, которая, застигнутая врасплох и атакованная с двух сторон подоспевшей второй колонной, обратилась в паническое бегство. Война была выиграна, даже не начавшись. Дезидерий заперся в Павии, надеясь, как и его предшественники, измотать противника долгой осадой. Но Карл был не таков, как его отец. Он упорно держал город в осаде почти год, пока в июне 774 года изможденный Дезидерий не капитулировал. Так, спустя более двухсот лет, королевство лангобардов прекратило свое существование, а Карл добавил к своим титулам еще один — rex Langobardorum.
Если в Италии Карл продемонстрировал стратегическое мастерство, то в последующей войне с саксами он показал, насколько суровой может быть его res militaris. Саксонская авантюра не была разовой акцией, а превратилась в изнурительную войну, длившуюся более тридцати лет, с 772 по 804 год. И это была не просто военная кампания, а настоящий крестовый поход. История показала, что смешение святых и солдат редко приводит к добру, и Карл подтвердил это правило, вписав в историю одну из самых драматичных ее страниц. Саксы в то время оставались одним из немногих языческих народов в Европе, и для Карла, чья власть зиждилась на союзе с церковью, это было нетерпимо. Но помимо религиозных мотивов, были и сугубо практические. Граница с саксами была открытой и постоянно полыхала от набегов и убийств. В 778 году, воспользовавшись отсутствием основной франкской армии, воевавшей в Испании, саксы вторглись в долину Рейна, оставив после себя шлейф разрушений. Терпение Карла лопнуло. Та железная армада, что так впечатлила лангобардов, двинулась на север, где крест нередко соседствовал с мечом. Война была суровой и затяжной. Весной франки вторгались, утверждая новую веру силой оружия, и к зиме отступали, оставляя гарнизоны. Зимой саксы собирались с силами, и оставленные аванпосты, как светские, так и духовные, нередко встречали печальный конец. И все же франки медленно продвигались вперед, пока во главе саксонского сопротивления не встал талантливый вождь Видукинд. В 782 году, когда Карл уже считал регион умиротворенным, Видукинд поднял самое крупное восстание и нанес сокрушительное поражение в горах Зюнтель наспех собранному франкскому отряду. Омраченный этим поражением, Карл принял решение, ставшее суровым уроком для непокорных. Прибыв с новой армией, он заставил мятежников сдаться, и в один день под Верденом судьба четырех с половиной тысяч из них была решена окончательно. Это событие вошло в историю как «Верденский суд». Карл, всегда носивший с собой «О граде Божьем» Святого Августина, видел себя инструментом Божьей воли, для которой жизни тысяч людей были лишь ценой установления грядущей христианской империи. После этого он издал строжайший закон, Capitulare de partibus Saxonie, который предписывал высшую меру наказания за малейшее оскорбление христианской веры. Это была стратегия опустошенных земель, которая в итоге принесла свои плоды. В 785 году сломленный Видукинд сдался и принял крещение из рук самого Карла. Но мир был недолгим. В 793 году вспыхнуло новое восстание. Тогда Карл применил новую, еще более решительную тактику — переселение целых общин, заселяя саксонские земли франкскими и славянскими колонистами. Лишь к 804 году, сочетая силу с политическими уступками местной знати, ему удалось окончательно покорить Саксонию. Бывшие враги вскоре стали солдатами его империи, которых он бросал на завоевание уже славянских земель на востоке.
Ронсевальское эхо и аварское золото
Верный своей мечте о завоеваниях, Карл питал к границам ту же нетерпимость, что и бык к красной тряпке. Особенно его манили южные рубежи, за Пиренеями, где простирались земли, объединенные тяжким грехом принадлежности к исламу. В 778 году, прикрываясь лозунгом освобождения христиан Испании от «жесточайшего ига сарацин», франки начали кампанию против арабов. Папа, разумеется, благословил эту высокую миссию. На деле же это «иго» было вполне сносным благодаря свойственной исламу веротерпимости, а вся кампания была чистейшей воды агрессией, спровоцированной внутренними распрями в Кордовском эмирате. Карл, заручившись поддержкой мятежного губернатора Барселоны, вторгся в Испанию, уверенный в легкой победе. Он спланировал свой уже коронный маневр «клещи», но столкнулся с неожиданным препятствием: эмир Сарагосы, вопреки договоренностям, отказался сдать город. После полутора месяцев безуспешной осады Карлу пришлось отступить. На обратном пути, чтобы не возвращаться с пустыми руками, он разграбил христианский город Памплону. Этот поступок вызвал ярость местных жителей — басков. 15 августа 778 года, когда арьергард франкской армии проходил через Ронсевальское ущелье, баски устроили засаду, и арьергард нашел свой трагический конец в ущелье. Эта незначительная стычка между христианскими армиями, благодаря пропаганде, превратилась в эпическую битву с сарацинами, архетип столкновения цивилизаций. Слишком позорной была правда: блистательная франкская кавалерия была разбита горсткой горцев. Нужно было срочно переписать историю. Так, никому не известный Хруодланд, маркграф Бретонской марки, погибший в том бою, превратился в легендарного паладина Роланда, а поражение — в героический подвиг во имя веры. В его образе, как в зеркале, отразилась слава самого Карла и всего христианского мира. После этой неудачи Карл понял, что Испания ему пока не по зубам, и переключился на дипломатию, установив отношения с могущественным багдадским халифом Харуном ар-Рашидом, которого объединяла с Карлом общая неприязнь к Византии и к мятежным испанским эмирам.
Покончив, хоть и не слишком удачно, с испанскими делами, Карл обратил свой взор на восток, где его ждал новый враг. Летом 791 года он начал войну, которую Эйнхард назвал «самой важной из всех, что он вел, за исключением саксонской». Его противником стал народ аваров. Из всех племен, столкнувшихся с мощью Карла, именно аварам пришлось уплатить самую высокую цену, и вскоре их имя почти перестало звучать в Европе. На протяжении столетий они были настоящим бичом Европы — кочевые орды, совершавшие набеги в поисках добычи. К эпохе Карла они осели в Паннонии, на берегах Дуная, но их аристократия сохраняла степные обычаи и грозную репутацию. Для Карла они были воплощением варварства, язычниками, чье существование на границах его разрастающейся империи было нетерпимо. Когда в 790 году после аннексии Баварии франкские владения соприкоснулись с Аварским каганатом, конфликт стал неизбежен. Карл поставил аварского кагана перед выбором без выбора: либо война, либо сдвиг границы на восток, что было равносильно капитуляции. Переговоры провалились, и летом 791 года Карл собрал в Регенсбурге самую большую армию за все время своего правления. Он снова применил тактику «клещей»: две колонны двинулись вдоль Дуная по северному и южному берегам, поддерживаемые речной флотилией, а третья, под командованием его сына Пипина, должна была ударить с юга, со стороны Фриули. Однако авары, некогда грозные воины, на сей раз уклонились от решающего сражения, отступая вглубь своей территории. Карлу пришлось вернуться, опустошив лишь пограничные земли и потеряв множество лошадей от болезней. Но этот поход подорвал авторитет кагана. В 795 году один из аварских вождей, тудун, перешел на сторону Карла. Это стало началом конца. В каганате разразилась междоусобица, и в 796 году сын Карла Пипин и герцог Фриуля Эрик совершили новый поход, захватив и разграбив столицу аваров, так называемый «ринг» — огромный укрепленный лагерь, где хранились несметные сокровища, накопленные за столетия грабительских набегов. Эйнхард с восторгом описывает добычу, которую пришлось везти на пятнадцати повозках, запряженных четырьмя быками каждая. Золото и серебро рекой потекли в казну Карла, к его графам и епископам, и даже папе в Рим была отправлена щедрая доля. Аварский каганат пал. Карл не стал присоединять эти земли к своему королевству, а вместо этого начал кампанию по евангелизации, на сей раз более мягкую, чем в Саксонии. Выжившие авары были оттеснены на восток, где их добили бывшие данники — болгары и славяне. Эйнхард писал, что в Паннонии после этой войны воцарилась тишина, а вся аварская знать сошла с исторической сцены. Так с исторической сцены сошел еще один народ, вставший на пути молота Каролингов.
Император поневоле
Утром 25 декабря 800 года случилось событие, навсегда изменившее историю Европы. В базилике Святого Петра в Риме Карл, преклонив колени для молитвы, был неожиданно коронован папой Львом III, провозгласившим его императором. Так родился гигант, которому суждено было определять судьбы континента — Священная Римская империя. Карл достиг вершины власти, о которой мечтал, но, как ни странно, был недоволен. И дело было не в самом титуле, а в том, как прошла церемония. Жест папы, самолично возложившего корону на голову нового императора, был для мира, к которому принадлежал Карл, по меньшей мере странным. Лев III, действуя по византийскому обряду, недвусмысленно демонстрировал, что именно папская власть дарует императорскую, утверждая верховенство духовной власти над светской. Карл, привыкший считать себя хозяином положения, не мог не уловить этот тонкий, но крайне важный нюанс. По словам Эйнхарда, император позже утверждал, что, «если бы он мог предвидеть намерения папы, он бы не вошел в церковь в тот день, даже несмотря на великий праздник». В тот момент это была лишь теоретическая претензия, учитывая подавляющее могущество Карла, но этот жест заложил основу для многовекового конфликта между папством и империей, который станет стержнем всей средневековой истории Запада. Сам Карл, чтобы подчеркнуть свою независимость, в 813 году лично короновал своего сына Людовика, не прибегая к услугам понтифика. Но прецедент был создан. Впрочем, у Карла не было времени долго сокрушаться: у него была империя, которую нужно было строить и защищать от старых и новых врагов.
На рубеже VIII и IX веков у границ его разросшейся державы появились новые угрозы. С севера начали набеги пиратские флотилии, извергавшие на берега воинов, которым суждено было наводить ужас на Европу на протяжении всего Средневековья. Это были норманны. Когда в 799 году они впервые разорили имперское побережье в Вандее, многие при дворе Карла сочли это локальной проблемой, но император одним из первых осознал истинный масштаб опасности. Он немедленно приказал создать систему быстрой мобилизации прибрежных ополчений и начать строительство военного флота в северных портах, которые лично проинспектировал в 811 году. Конечно, создать мощный флот с нуля было невозможно, но Карл понимал, что набеги викингов — это лишь верхушка айсберга. Проблема обострилась после покорения Саксонии, когда франкская граница вплотную подошла к Датскому королевству. В 804 году, когда Карл находился за Эльбой, подавляя последние очаги саксонского сопротивления, датский конунг Годфрид демонстративно вывел свой флот и конницу к устью реки. Это была недвусмысленная демонстрация силы. В 810 году флот викингов осмелился дойти до Фризии, всего в нескольких днях пути от столицы Аахена, и обложил побережье тяжелой данью. Карл счел это оскорбление невыносимым и, собрав армию на Рейне, был готов нанести сокрушительный удар. Но внезапная смерть Годфрида и последовавшая за ней анархия в Дании заморозили операцию. Карл вздохнул с облегчением, но, как показало будущее, эта радость была преждевременной. Недополучив сокрушительного удара, норманнская угроза лишь набрала силу, став смертельной для его наследников. Неспокойно было и на юге. В тот же период христианский мир начал страдать от набегов сарацинских пиратов из Северной Африки и Испании, которые превратили Средиземноморье в зону постоянной опасности на тысячу лет вперед. В 812 году, когда распространились слухи о готовящемся вторжении в Италию, Карл осознал, что его оборонительные меры на юге недостаточны, и отправил своего кузена Валу для их усиления. Эти усилия принесли частичный успех: мусульманская эскадра была потоплена у берегов Сардинии, хотя Корсика и подверглась очередному набегу. Хроники тех лет пестрят сообщениями об успехах и поражениях, которые, хоть и не обеспечили полного господства на море, но показали, что франки способны дать отпор, развеяв миф об их хронической морской слабости. Последним врагом, с которым даже великий император-воин не мог тягаться, стала смерть. Она настигла его в Аахене 28 января 814 года, оставив после себя империю, простиравшуюся от Пиренеев до Дуная и от Северного моря до центральной Италии, и наследие, которое определило весь дальнейший ход европейской истории.
Молот Каролингов: армия нового образца
Мастерство, которое Карл демонстрировал на полях сражений, было плодом не только молитв, но и хорошо отлаженной военной машины, опиравшейся на мощные и хорошо вооруженные «ноги», а точнее — копыта. Именно на кавалерии император основал свою военную удачу. Споры о том, кто первым осознал ее революционный потенциал — Карл Мартелл, Пипин или сам Карл Великий, — не утихают до сих пор. Одни историки, как американец Линн Уайт-младший, приписывают взлет кавалерии появлению в Европе стремени, которое позволяло всаднику наносить мощный копейный удар, не вылетая из седла. Другие, более скептично, считают, что дело не столько в технологическом прорыве, сколько в возросших экономических возможностях общества. Находки стремян VIII века редки, а манускрипты эпохи сына Карла, Людовика Благочестивого, все еще изображают всадников без них. Вероятнее всего, именно экономическое процветание эпохи Каролингов позволило вооружать все большее число всадников, а технические новшества, включая стремя, распространялись постепенно. Как бы то ни было, при Карле произошла настоящая революция: появилась тяжелая кавалерия, своего рода бронетанковые части того времени. Это стало возможным благодаря внедрению брунии — кожаной куртки, обшитой металлическими пластинами. Она была баснословно дорогой. В 805 году Карл постановил, что каждый, кто владеет двенадцатью крестьянскими наделами, обязан иметь такую броню. Благодаря этому император мог выставить ядро из нескольких тысяч закованных в броню всадников, к которым присоединялся резерв легковооруженной (по тем меркам) конницы. Стандартное снаряжение кабаллария, как начали называть конных воинов, включало в себя коня, копье, щит, длинный и короткий мечи, а также лук с колчаном.
Разумеется, в армии Карла была и пехота, но ее роль и вооружение, в отличие от кавалерии, постепенно упрощались, сводясь к копью и щиту, иногда дополняемым луком. Это говорит о том, что франкская армия окончательно сделала ставку на кавалерию, отводя пехоте вспомогательные функции. По сути, при Карле произошла профессионализация военного дела. В армию шли те, кто мог позволить себе дорогое вооружение. Остальных, чтобы они не являлись на смотр с одними дубинами, как раньше, император предпочитал либо вооружать самым дешевым оружием — луком, — либо вовсе освобождать от службы, обязывая вносить вклад в общее дело трудом. Такое сокращение и специализация армии имели глубокие социальные последствия. Вассальные узы, связывавшие воинов в мирное время, на поле боя превращались в сплоченные отряды, спаянные личной преданностью. Эти связи все глубже проникали в ткань общества, создавая ту уникальную структуру, которую мы привыкли называть феодализмом. Учитывая природу его армии, можно было бы ожидать, что войны Карла состояли из череды эпических битв в чистом поле. Именно такой образ и создала последующая традиция, от Песни о Роланде до рыцарских романов. Однако реальность была куда прозаичнее. За почти пятьдесят лет правления и столько же военных кампаний, сражений в классическом понимании можно пересчитать по пальцам одной руки: Ронсеваль в 778-м, Зюнтель в 782-м, Детмольд в 783-м. Все остальное было монотонной чередой изнурительных осад и карательных рейдов. Огромные армии, с которыми Карл вторгался на вражескую территорию, заставляли его противников — будь то саксы, авары или арабы — запираться в крепостях в надежде пережить нашествие. Кампании редко завершались решающей битвой, где блистательная кавалерия могла бы сокрушить врага, а сводились к медленному и неумолимому «прогрызанию» обороны, захвату одной крепости за другой, пока противник не капитулировал.
Можно было бы предположить, что столь искусная в осадах армия владела какими-то секретными осадными технологиями. Но и это не так. Упоминания об использовании осадных машин крайне редки и относятся в основном к более поздней эпохе. Капитулярии о сборе войск, подробно перечисляющие вооружение, удручающе молчат о таранах и баллистах. Любопытно, что в летописях, наоборот, говорится об использовании катапульт саксами при осаде франкских крепостей. Вероятно, франки все же применяли подобные устройства, строя их на месте, но их технологический уровень был невысок. Эффективность осадных машин сильно зависела от типа укреплений. С деревянно-земляными валами саксов или аваров они справлялись легко. Но когда дело доходило до прочных каменных стен римской постройки, как в Павии или Сарагосе, ситуация кардинально менялась. Показателен анекдот хрониста Эрмольда Нигелла об осаде Барселоны. Безуспешные удары таранов о мощные стены так измотали сына Карла, Людовика, что тот в отчаянии подскакал к укреплениям и в бессильной ярости ударил по ним копьем. Этот жест лучше всего иллюстрирует пределы военной мощи Каролингов. Он стал символом не только разочарования полководца, но и, возможно, подсознательного понимания того, что ему никогда не достичь вершин своего великого отца и не сравниться с ним в ратном деле.
Понравилось - поставь лайк! Это поможет продвижению статьи!
Подписывайся на премиум и читай статьи без цензуры Дзена!
Тематические подборки статей - ищи интересные тебе темы!
Поддержать автора и посодействовать покупке нового компьютера