Дарья Десса. "Игра на повышение". Роман
Глава 17
Я от неожиданности в тот же миг пытаюсь вскочить – не то одеться, не то убежать, застигнутая в момент уединённой слабости. Но не успеваю ни сообразить, ни сделать шаг: скольжу и, как неловкая самка тюленя, плюхаюсь обратно в пену. Вода обнимает меня с новой силой, и, ещё не осознав масштаба беды, рефлекторно делаю вдох. Только втягиваю с себя вовсе не воздух, а пенную воду.
Мимолётный сюр – и паника. Рвусь наверх, словно аквалангист, у которого внезапно закончился воздух в баллоне, но грудь как будто сжимает невидимая рука: вдох не идёт. Лёгкие будто заперты, а горло – сжатая трубка, по которой совсем не проходит ни одного глотка воздуха. Сердце стучит барабаном на рок-концерте, в ушах – только гремящая тревога. Я хватаюсь за бортики ванны, пальцы скользят по мыльному акриловому краю, а мир вокруг сужается до одного – до острого, дикого требования: дышать.
Роман летит ко мне, и в его взгляде нет паники – есть та самая ясность, которая появляется у людей, когда времени почти не остаётся и нужно действовать быстро. Он вытаскивает меня из воды, ставит на пол, обхватывает руками, поворачивает, как куклу, быстро соединяет ладони в замок ниже солнечного сплетения, и делает резкое движение – сильный толчок, как будто хочет прижать к себе еще сильнее. Вода вылетает из моих лёгких, и сразу после чувствую, как воздух начинает с хрипом прокладывать себе путь внутрь. Это длится вечность – и одновременно миг: вдох тянется долгим, протяжным аккордом, и наконец лёгкие наполняются, словно паруса после бури.
Я сгибаюсь пополам и начинаю кашлять – судорожно, раз за разом, выталкивая из себя ту самую пенную воду и крошечные пузырьки, которые совсем недавно казались такими ласковыми, а теперь попытались заблокировать мою дыхательную систему. Руки Романа по-прежнему рядом, он лёгкими похлопываниями помогает, не выпуская из поля зрения ни одного моего движения. Слышу его голос – спокойный, ровный, такой, которым он будто приказывает беде отступить:
– Дыши, Алина, дыши. Всё хорошо, ничего страшного не случилось.
Кашель уступает место отдышке. Я теряюсь между благодарностью и смущением: стою перед ним мокрая, в естественном виде, и только повернутся спиной. В голове мелькают нелепые мысли: что он видел и почувствовал, не подумал ли о чём дурном? Но тут же отбрасываю эти пустяки – коллега меня спас. Это главное. Если бы его не было теперь в квартире, то всё. Через полчаса прибывшие медики «Скорой» констатировали биологическую смерть.
– Спасибо, – говорю хриплым, чужим голосом. Меня трясёт от адреналина; холод пробирает до костей, хотя вокруг всё запотело, и пар поднимается от кафеля.
– Нужно смыть пену, – тихо предлагает Орловский, и в его тоне нет ни скабрёзности, ни неловкости – только забота. Я отвожу глаза; смущение поднимается, как прилив. Мне стыдно за свою неловкость. Не успеваю объяснить, как он уже рядом: аккуратно берёт меня за плечи, помогает снова сесть в ванну. Его прикосновения спокойны и бережны; в них нет обвинения и желания, только практическая нежность. Он включает тёплую воду, проверяя ладонью, и потом поливает меня из душевая лейки, направляя ее так, чтобы смыть остатки пены с тела, а я, сжавшись в позе эмбриона, закрываю глаза и позволяю.
Руки и ноги всё ещё дрожат. Дыхание остаётся неглубоким; даже спустя минуту оно не возвращается к своему прежнему ритму. Меня преследует лёгкая паника – теперь уже от прошлого момента, от мысли, что всё могло закончиться иначе. Роман это чувствует и бесшумно садится на край ванны, держа меня за руку своей большой, теплой и сильной ладонью.
– Всё хорошо, – повторяет он. – Я рядом. Дыши со мной. Медленно.
Следую его голосу: вдох – на четыре счета, задержка – на два, выдох – снова на четыре. В груди начинает утихать беспорядочная тревога; дыхание выравнивается, словно прежде меня несло по разбитому просёлку, и теперь он постепенно превратился в шоссе.
В этот момент ко мне приходит понимание, простое и тяжёлое: быть спасённой – значит иногда позволять себе быть маленькой и слабой. Я всегда строила вокруг себя броню: слова, ирония, насмешки – всё это щиты против мира. Теперь броня повреждена, и под ней открылась уязвимая, живая и даже местами ранимая душа. Не стыдно себе в таком признаться. Я всё-таки девушка, а не солдат.
Орловский, к его чести, не говорит ничего лишнего. Его молчание тоже лечит: теплое, уверенное, как плед в ночи. Поворачиваю к нему голову и вижу в его глазах не любопытство, не требование, а тихую тревогу, как у человека, который позаботился о другом и увидел, как тонка грань между бытом и бедой.
– Ты мне жизнь спас, – повторяю уже спокойнее, и в голосе слышна не только благодарность, но и удивление – от того, что кто-то может так просто, без пафоса, прийти на помощь.
Он улыбается слегка и немного смущённо.
– Ничего, – говорит он. – Главное, ты жива.
Вода продолжает литься. Мы сидим в ярком свете ванной, мокрые, но уже не в панике. В груди еще немного сипит при каждом вдохе и выдохе; на коже – холод и тепло одновременно. Я чувствую, что между нами что-то изменилось: не словами, не признаниями, а простым фактом – в минуту опасности Роман оказался рядом. И этого, возможно, достаточно, чтобы навсегда пересмотреть моё к нему отношение. В таких случаях, как говорится, положено водкой бесплатно поить до конца своих дней и отмечать второй день рождения.
– Давай-ка смоем остатки пены.
Орловский снова проверяет ладонью температуру струи и потом направляет на меня. Вздрагиваю, когда тёплая вода с шумом осыпает плечи и спину, и стою, неловко прикрывшись руками, словно застигнутая в чужой ванной. Всё же рядом не мой мужчина, а коллега, пусть и спасший мне жизнь минуту назад. Но он ведёт себя предельно спокойно, почти бесстрастно: орошая моё тело, слегка наклоняется, чтобы промыть мне волосы, и сам бережно убирает мои руки, чтобы пена смывалась равномерно. Я не спорю, не сопротивляюсь, подчиняюсь его движениям – и в этой покорности есть нечто странно освобождающее, будто доверилась чужой воле, перестав отвечать за происходящее.
Ручейки стекают по ногам, пенистые хлопья исчезают под напором воды. Я чувствую, как тело постепенно возвращается к жизни после пережитого ужаса, но дыхание всё ещё неровное. Горло саднит, а внутри стоит липкий страх: что будет, если снова не смогу вдохнуть?
– Можно… я дальше сама? – прошу тихо, когда понимаю, что почти вся пена уже исчезла.
– Да, конечно, – сразу откликается Роман, словно только ждал этого. – Подожди, я сейчас.
Он приносит другое, сухое большое полотенце, а сам, чуть склонив голову, выходит из ванной. Остаюсь одна, заворачиваюсь, вытираю дрожащими руками влажную кожу. Ткань шуршит по телу, и мне кажется, будто заново учусь чувствовать себя живой. Натягиваю бельё, закутываюсь в мягкий халат, волосы заматываю в тугой тюрбан. Всё это движение приносит странное облегчение, будто возвращаю себе контроль над собственным телом и судьбой.
Во рту пересохло – видимо, последствия того, что пена внутрь попала и высушила слизистую. Выхожу на кухню, наливаю воду, и именно в этот момент слышу, как возвращается Роман. Он садится за стол, смотрит внимательно, серьёзно – без своей обычной ухмылки, без игривых подколок.
– В первый раз у тебя такое? – спрашивает негромко.
– Да, – признаюсь, не в силах скрыть лёгкую дрожь в голосе. – А ты откуда знаешь, что делать?
– Я пару раз сам так чуть не погиб, – говорит он просто, будто рассказывает о чём-то обыденном.
– Правда? – не верю услышанному.
– Честное слово, – Орловский слегка усмехается, но глаза его остаются серьёзными. – В первый раз мама дала мне сироп от кашля, а я начал болтать, вдохнул не туда… стал задыхаться. Она не растерялась, применила метод Геймлиха. То же самое, что я сделал тебе.
Он замолкает, словно возвращается мыслями в прошлое. Всматриваюсь в его лицо и впервые вижу в нём не шута, не вечного ловеласа, а человека, которому тоже доводилось бороться за дыхание, за самую простую возможность жить.
– А второй раз? – спрашиваю шёпотом.
– Было почти как у тебя. Стоял в душе, отвлёкся на звонок телефона, вдохнул воду. И опять началось.
– И кто тебя спас? Опять мама? – пытаюсь смягчить напряжение, хотя самой не очень и смешно.
– Нет, – он улыбается уже теплее, – одна милая девушка.
Я отворачиваюсь к чашке, наливаю кофе нам обоим – в знак благодарности. «Ну да, конечно, – думаю, – в его жизни все поворотные моменты связаны с женщинами».
– Думала, что всё… задохнусь, – произношу, и меня снова пробирает холодная дрожь. – Хорошо, что ты рядом оказался.
– Ничего страшного, бывает, – говорит он мягко. – Было и прошло. Сейчас всё хорошо.
– А это не опасно, что мне вода с пеной в лёгкие попала? – неуверенно уточняю я.
– Нет. Просто спазм. Никаких последствий не будет, – отвечает он уверенно, даже с оттенком заботы.
Я вдыхаю глубже и медленно выдыхаю, словно проверяю, действительно ли могу снова владеть этим процессом. Тут Орловский неожиданно спрашивает:
– Можно я сегодня буду спать на кровати? В знак благодарности за спасение, так сказать.
Я едва не поперхнулась кофе. Вот она – его неизменная сущность, прорывающаяся сквозь любую серьёзность!
– Можно, – отвечаю сухо. – Тогда я переберусь на кресло-кровать.
Иду перестилать постельное бельё, ворчу мысленно: «Не хватало ещё подцепить от него какую-нибудь заразу». Но тут же одёргиваю себя: «Господи, он только что спас меня, а я думаю гадости. Жизнь меня сделала такой… внутри-то совсем другая».
Укладываюсь на его привычное место, отмечая, как тесно здесь. Даже для меня, невысокой, неудобно. А он ведь спал так все эти дни… Лось здоровенный. Ладно, пусть теперь насладится. Когда ещё размышляю об этом, Роман появляется в комнате. Раскидывается на кровати, словно моряк, сошедший на берег после многомесячного похода по океанам, и довольно произносит:
– Боже, какое блаженство! Сколько свободы!
Понимаю его восторг и даже улыбаюсь. Некоторое время лежим молча, но любопытство не даёт мне покоя.
– Ты не спишь? – шепчу.
– Нет.
– Можно личный вопрос?
– Разумеется, – отвечает он мгновенно. – И лучше несколько. Одного раза всегда мало.
Я закатываю глаза, усмехаюсь: «Роман в своём репертуаре».
– Скажи честно… у тебя есть девушка? Я знаю, какой ты ловелас, но, может, кто-то рядом с тобой по-настоящему?
Наступает пауза. Чувствую в темноте, как он поворачивается ко мне лицом, и даже кожей ощущаю, что хочет спросить: «А тебе-то зачем?» Но сдерживается, понимая – было бы невежливо.
– Была одна красавица. Некоторое время назад. Мы расстались.
Я едва не усмехнулась: ну надо же, господин Орловский, вечный насмешник и Дон Жуан, вдруг заговорил почти печально. Но в его голосе действительно прозвучало то, чего прежде в нём не слышала, – какая-то тихая грусть, затаённая нотка боли. И это ошеломило сильнее, чем если бы внезапно встал на колени и начал признаваться в любви.
Хотела расспросить его сразу, засыпать вопросами, но удержалась. Иногда надо уметь молчать, слушать и ждать. Если человек решит сам открыть душу – услышишь в разы больше, чем вытрясешь допросом.
– Мы познакомились в одной компании, – начал он тихо, словно боялся вспугнуть воспоминание. – Я выполнял для них большой заказ, работа кипела. И вдруг… она. Звали Тамара, Тома. Знаешь, я привык к лёгким победам, а тут – сплошная стена обороны. Ни улыбки в ответ, ни лёгкого кокетства, ни привычных игр. Всё серьёзно, вдумчиво. Она держала дистанцию, и от этого казалась ещё прекраснее. Пришлось месяц доказывать, что настроен серьёзно. Поверила. Мы начали встречаться, строили планы. А потом… – он на миг замолчал, как будто тяжело было произнести. – Потом увидел её в объятиях другого.
– Боже… – сорвалось у меня.
Орловский будто не заметил и продолжил:
– Зашёл в офис, её не оказалось на месте. Сказали – у шефа. Я туда… и застал их. Он не вставая с кресла притянул её, а она… позволила. Видел всё своими глазами.
– Может, он её домогался? – не выдержала я. – Бывает же такое.
– Да, именно так она и сказала. Но я не поверил, – отрезал он коротко. И в этом тоне чувствовалась окончательность, безапелляционность приговора. – Ушёл и порвал отношения.
Я замолчала, чувствуя, как во мне вскипает протест. «Ну и глупец, ну и упрямый осёл! – думала. – Мужики себе позволяют всё: трогать, заигрывать, щекотать – это у них баловство. А стоит женщине оказаться в двусмысленной ситуации – сразу виновата, значит, дала повод. Вечно одно и то же».
Я обиделась за разом за весь слабый пол, но сказала только:
– Понятно.
Мы какое-то время лежали молча, пока Орловский вдруг не спросил:
– У тебя были серьёзные отношения?
– Были, – отозвалась я. – Но вышли боком. Козёл один попался. Застала, когда он притащил какую-то девку и устроил всё прямо в нашей квартире, – сказала и почувствовала, как горло перехватило. Воспоминание было давнее, но боль жила где-то глубоко и отзывалась даже сейчас.
Роман промолчал. И, может, это было правильно: иногда слова только мешают. Я ворочалась на кровати, никак не могла успокоиться. Ночь тянулась длинной паутиной, мысли путались. В конце концов встала и пошла на кухню. Решила сварить себе кофе – у меня наоборот: он не бодрит, а усыпляет. Свет над столом мягко выхватывал из темноты чашки, чайник, сахар. Я наслаждалась этой бытовой магией ночи, когда за спиной послышались шаги.
– Не спится? – спросил Роман, появляясь в дверях. На нём были только тонкие спортивные штаны, в которых он выглядел особенно… мужским. Сонный, взъерошенный, но чертовски красивый.
– Можно с тобой посидеть? – добавил он, зевнув.
– Это не моя квартира. Делай, что хочешь, – пожала я плечами, делая вид, что равнодушна.
– Что хочу? – переспросил Орловский, в голосе прозвучала знакомая усмешка.
– Угу, – кивнула я, отпивая кофе. Для смелости заела кусочком шоколадки – вредно на ночь, но иногда организму нужно не правило, а утешение.
Мой сосед зашуршал возле плиты, наливал себе воду. Потом вдруг тишина. Я не успела обернуться, как ощутила, что он подошёл вплотную. От его тела ощущался жар.
– Ты мне очень нравишься, Лина, – сказал Роман негромко, кладя ладони на мои плечи. Его пальцы начали осторожно их массировать, и я на секунду закрыла глаза. Как же приятно было это ощущение: сила, уверенность, тепло. Словно на миг я оказалась под защитой, в поле притяжения этого мужчины. И всё же – нельзя. Я знала, что если позволю ещё шаг, потом не остановлюсь. Он решит, что благодарю за спасение. Или что я просто очередное приключение. Не желаю становиться «ещё одной».
– Мне пора ложиться, – сказала я и встала.
Он послушно убрал руки. Между нами повисла тишина. Только на моей коже ещё долго ощущался холодный кружок там, где только что ощущалось тепло его прикосновения. Я ушла в комнату, улеглась. Долго смотрела в потолок, пытаясь успокоиться. Но мысли кружили: «Ах, Роман… если бы ты только не был таким… бабником! Если бы можно было тебе верить…»
Прошло часа полтора, прежде чем я засыпаю. И тут мне приснился странный, почти сюрреалистический сон. Стою на кухне, но не на обычной – на гигантской, как в замке, с потолком, усыпанным хрустальными люстрами, а в руках у меня не кружка с кофе, а огромная сковородка, которая дымит и шипит, а еще от которой почему-то пахнет так, будто внутри… шоколад. Поднимаю крышку, а там плавают разноцветные пузыри, и каждый отражает какой-то портрет: я сама, Роман, Люсенька, Сан Саныч…
Вдруг на кухне появляется Орловский. Но не тот, который рядом со мной каждое утро, а в белом халате врача с фонендоскопом. Он подходит, серьёзный и важный, и понимаю, что на самом деле это не он, а толстый сосед с первого этажа, любитель семечек, – он каждое утро их грызёт, пока прогревает свою вазовскую «семёрку», – который каким-то образом говорит и ходит, как Роман.
– Ты мне очень нравишься, Лина, – произносит толстяк томно и тянется приложить фонендоскоп к моей груди.
В ужасе хватаю крепче сковородку, но она почему-то начинает издавать звуки смеха и вырываться, как живой организм. Стараюсь её удержать, но она пышет паром и брызжет шоколадом во все стороны. На полу появляются странные розовые лужи, которые начинают пузыриться и превращаться в миниатюрные горки с шоколадными конфетами, по которым я пытаюсь балансировать, словно на скользком цирковом канате.
В углу кухни возникает Люсенька в виде огромной кошки со светящимися золотом глазами, – ее трудно не узнать, с накладными-то ресницами и накрашенными губами и когтями! Она кидает на меня игривые, почти обидные взгляды, пока пытаюсь от нее спрятаться за буфетом. В этот момент опять рядом Роман, теперь уже в костюме гигантского плюшевого медведя с очками. Он улыбается, машет мне рукой, и я понимаю: если пойду с ним, затискает до смерти.
Бегаю от них по кухне, скользя по шоколадным лужам, пытаюсь поймать пузыри, а каждый раз, когда один вот-вот лопнет, из него выпрыгивает миниатюрная копия Орловского в виде амурчика с луком, которая подмигивает мне и исчезает под потолком. От страха и смеха одновременно спотыкаюсь и падаю, а на меня сверху медленно опускается гигантский клубничный торт, брошенный умелой рукой Орловского.
В этот момент мне кажется, что я слышу голос Романа – настоящий, но одновременно с ним ещё дюжина голосов: соседей, коллег, прошлого… Все говорят одновременно, перемешивая комплименты, вопросы и глупые шутки. Пытаюсь ответить, но мой рот оказывается наполнен патокой, и выходит только смешной булькающий звук.
Потом появляется ещё один элемент сна: я иду по длинной лестнице вверх, и на каждом пролёте – разные версии Лины. Одна – строго одетая бизнес-леди, которая решительно управляет своей компанией; другая – та, что в домашнем халате, сидя на кухне, обиженно наблюдает за Романом, пока он чистит картошку; третья – та, которая только что спаслась от утопления в ванной. Каждая машет мне рукой, как будто требует внимания, и я не могу понять, к какой версии себя мне идти.
Наконец оказываюсь на крыше кухни-замка, смотрю вниз – а там Орловский уже в образе пилота самолёта, который пытается ко мне подлететь. Машу ему рукой, но он увлекается дымом, идущим из окна спальни, и вдруг я оказываюсь в гигантской кружке, наполненной латте, и мне так приятно сидеть на пенке из молока.
Тогда, перед самым пробуждением, я смеюсь – громко и до слёз, потому что понимаю: этот сон одновременно абсурден, страшноват и невероятно смешон. И, несмотря на весь хаос, понимаю, что подсознательно переживаю и страх, и радость, и… лёгкую симпатию к Роману, смешанную с обидами и непонятными эмоциями.