Ветер рвал полы пальто, забирался под воротник, словно пытался вытряхнуть из карманов заветные крохи воспоминаний. Сашка пригнул голову, втянув в плечи шею, и шагнул под навес вокзала. Фонари, затянутые инеем, отбрасывали на асфальт расплывчатые круги света, похожие на лужицы растопленного свинца. Где-то в темноте фыркал паровоз, выпуская клубы пара, — белесые призраки растворялись в ночи, будто чьи-то невысказанные мысли.
Он достал билет, уже размятый пальцами за день, и вдруг поймал себя на том, что разглядывает не цифры и печати, а собственное отражение в запотевшем окошке кассы. Там, в мутной глубине, мелькнуло другое лицо: смеющиеся глаза, косая чёлка, сбившаяся набок беретка… Лида. Тот самый вечер у таксофона, где они случайно столкнулись. Она наткнулась на его корзинку с яблоками, и рассыпала их. “ Какой вы неловкий! Прямо как медведь в посудной лавке!” — вспыхнула она, но уже через минуту смеялась, подбирая яблоки с мокрого асфальта. А потом ехали в поезде, и она, размахивая книжкой, доказывала, что Есенин важнее Маяковского, потому что “у него душа сквозит в каждой запятой”.
Сашка прижал ладонь к холодному стеклу. Отражение расплылось. Он так и не ответил на её последнее письмо, где она аккуратным почерком вывела: “Если вы не придумали ещё, как начать, просто напишите “здравствуйте”. Я сама догадаюсь”. Не написал. Сжёг конверт в печке, наблюдая, как синеватые языки пламени лижут уголки с маркой. Тогда казалось — правильно. После свадьбы общего будущего нет, зачем бередить душу? Лучше чистая страница, чем письма, которые всё равно ничего не изменят.
“Гражданин, вы проходите или передумали ехать?” — голос женщины прозвучал, как удар жезлом по рельсу. Сашка вздрогнул, судорожно сунул билет контролёру и пошел в вагон, под ногами хрустел шлак. В вагоне пахло махоркой и варёной картошкой. Устроился у окна, стирая рукавом иней со стёкол. Где-то в соседнем вагоне, она, наверное, тоже смотрит сейчас в ноябрьскую тьму…или не смотрит. Может, вышла замуж за того веснушчатого парня с курса, что читал на конкурсе “Василия Тёркина” с таким жаром, что заслужил две минуты Лидиного рассказа.
Поезд дёрнулся, чугунные колёса застучали на стыках рельсов. В такт их перестуку в голове отбивалось: “Пра-виль-но… не-пра-виль-но…” За окном поплыли назад огни города — жёлтые, редкие, как угасающие искры прошлого. Сашка достал из сумки томик Есенина, подарок от Лиды. На форзаце всё ещё виднелись следы от чашки — круглый коричневый след, будто кольцо на воде от брошенного камня.
Сашка прижал лоб к холодному стеклу, пытаясь поймать в мелькающих за окном огоньках хоть одну знакомую точку. Но тьма за окном была глухой, как чёрная вата, лишь изредка рваная вспышками сигнальных фонарей — жёлтых, мигающих, словно предостерегающих о чём-то.
Он закрыл глаза, и сразу всплыло лицо Анны: красивое, с широкими скулами, как у деревенской иконы, знакомое до каждой веснушки. Её молчание за столом, когда она чинила его телогрейку, вдевая нитку в иголку с такой сосредоточенностью, будто шила саван. «Зачем ты это делаешь?» — спросил он как-то, и она ответила, не поднимая глаз: «Чтоб не дуло». Всё в ней было таким — практичным, нерушимым, как каменная кладка. Даже в постели она не стонала, лишь глухо вздыхала, будто боялась разбудить спящих в соседней комнате родителей.
Кондуктор в засаленной фуражке прошёл по коридору, звякая билетными щипцами. Сашка машинально потрогал карман — там лежала недописанная открытка Анне. Начал её за день отъезда: «Дорогая Аня…» Дальше — белый лист, будто снежное поле, где не осталось даже следов ворон. Что написать? О том, как в общежитии по ночам скрипят трубы, напоминая её скрип кровати? Или о том, что в столовой подают ту же гречку с тушёнкой, которую она варила, когда он возвращался с уборочной?
Сашка резко встал и вышел в тамбур. Ветер бил в лицо колотушками, вырывая из груди дыхание. Где-то впереди, за поворотом, завыл гудок — протяжно, как зовущий в пустоту. Сашка достал из кармана открытку. «Дорогая Аня…» Буквы расплылись от чая, превратившись в чёрных головастиков. Он разорвал листок, выпустив клочки в ночь. Они метнулись за поездом, белые и беспомощные, как мотыльки, попавшие в ураган.
Дети. В последнем письме мать писала, что старший, Матвей, уже бегает вовсю с ребятами. А младшая, Даша, и вовсе не вспомнит его лица. Сашка представил, как они стоят у порога: Матвей с фуражкой набекрень, Даша, прижимающая к груди куклу. Анна — за ними, руки в тесте или в мыльной пене, взгляд не в глаза, а куда-то в область пуговиц на его пальто: «Приехал, значит».
Поезд замедлял ход у полустанка, и Сашка, прилипший лбом к стеклу, вдруг понял, что не помнит, как выглядит платформа. Полгода назад здесь ещё валялись шпалы, изъеденные оспой пулевых отверстий, а теперь сквозь сизый снежок проглядывал свежий асфальт — ровный, как страница недописанного письма.
Сашка вышел на перрон и вдохнул холодный ночной воздух. Впереди его ждала долгая дорога до деревни, и он был готов к ней. Вдруг он услышал скрип снега и обернулся. К нему подошёл Филимон — старик, который с детства был рядом с Сашкой.
— Сашка, — произнёс Филимон, — я ждал тебя. Поехали, я отвезу тебя в деревню.
Они сели в телегу, запряжённую старой лошадью. Филимон взял поводья, и они тронулись в путь. Ночь была тихой, лишь изредка нарушаемой скрипом колёс и дыханием лошади. Луна освещала дорогу, бросая длинные тени на снег.
Сашка смотрел на мелькающие силуэты деревьев и думал о том, что ждёт его впереди. Он не знал, как встретит его Анна, и боялся увидеть упрёк в её глазах. Филимон, словно почувствовав его состояние, слегка наклонился и сказал:
— Не волнуйся, Сашка. Всё будет хорошо.
Но Сашка не ответил. Он просто смотрел вперёд, на дорогу, которая вела его домой. Телега медленно катилась по заснеженной дороге, а Сашка погружался в свои мысли, пытаясь предугадать, что ждёт его по возвращении.
Так они ехали молча, каждый погружённый в свои мысли. Филимон изредка поглядывал на Сашку, но не нарушал тишину. Он знал, что иногда молчание говорит больше слов.
Сердце Сашки забилось чаще, когда он увидел родной дом.
Сашка спрыгнул с телеги, поблагодарил Филимона и направился к крыльцу.
Сашка остановился у калитки, заметив, что петли смазаны дегтем — не скрипят. Ступеньки показались ему непривычно высокими, а дверь — неприступной крепостью.
Сашка шагнул в сени, где всё ещё висели его довоенные лыжи, перевязанные бечёвкой. На полке — фотография в рамке: он и Анна на фоне яблони. Она в ситцевом платье, он в гражданском костюме. В горле встал ком, горький, как хинин. Он полез в вещмешок за гостинцами — кулёк карамели «Дунькина радость», жестяная машинка из цеха. Сашка стоял один среди запаха квашеной капусты и детских портянок, развешанных над печкой.
Филимон, покашлял сзади, он всю дорогу молчал, а тут не выдержал:
— Может, не стоит, Саш? Может, лучше пока к матери?
Сашка только покачал головой:
— Нет, Филимон. Должен я с ней поговорить. Должен всё объяснить.
Он поднял руку и постучал. Сначала тихо, потом сильнее. Никто не открывал.
— Анна! — позвал он. — Открой, пожалуйста. Мне нужно с тобой поговорить.
Тишина. Только ветер шумел в оголённых деревьях да где-то вдалеке мычала корова.
Сашка прислонился к двери лбом:
— Ань, я знаю, что ты там. Я не уйду, пока мы не поговорим. Дети ведь тоже по мне скучают.
За дверью послышалось какое-то движение, но потом всё стихло. Сашка стоял в сенях, не зная, что делать дальше. Впервые за всё время ему стало по-настоящему страшно — страшно потерять семью, которую он так старался обеспечить.
— Анна… — снова позвал он, но ответа не последовало.
В конце концов, понимая, что сейчас его присутствие только усугубляет ситуацию, Сашка медленно побрёл прочь от дома, унося с собой тяжесть непонимания.
В доме Варвары было тепло и уютно, но Сашке эта теплота казалась чужой. Он сидел у окна, обхватив голову руками, и невидящим взглядом смотрел на улицу. Мысли его были далеко — там, где остались его дети, его семья.
— Скучаешь? — тихо спросила Варвара, присаживаясь рядом.
Сашка кивнул, не отрывая взгляда от окна.
— Они такие маленькие… Матвей уже, наверное, подрос, а Дашка, наверное, уже ходит.
Варвара вздохнула:
— Ходит, Саш. И говорит уже. Всё спрашивает, когда папа приедет.
Эти слова ударили по самому сердцу. Сашка сжал кулаки, стараясь сдержать подступившие слёзы.
— А Анна… она совсем не хочет со мной говорить. Даже детей не даёт увидеть.
— Она обижена, Саш. Ты же знаешь, как для женщины важно, чтобы муж был рядом.
— Но я же для нас стараюсь! Чтобы лучше жили, чтобы образование получить.
Варвара покачала головой:
— Знаю, сынок. И я верю, что ты всё правильно делаешь. Просто… дай ей время.
Сашка молчал, глядя на свои руки. В них было столько силы, столько желания работать, учиться, обеспечивать семью. Но сейчас эти руки казались ему бессильными перед стеной непонимания.
— Я скучаю по ним, Мам… Так скучаю, что ночами не сплю.
— Вернёшься ещё, — уверенно сказала Варвара. — Семья — она как тесто: сколько ни мешай, всё равно поднимется.
Но Сашка в тот момент не чувствовал уверенности. Он знал только одно — его сердце разрывается от тоски по детям, которых он не видит, и от любви к жене, которая его не прощает.
В доме было тихо. Только тиканье старых часов нарушало эту тягостную тишину, отсчитывая минуты разлуки между отцом и его детьми.
Утро застало Сашку на скрипучей тахте в горнице Варвары. Солнце, пробиваясь сквозь морозные узоры на стёклах, клало на пол косые полосы, похожие на тюремные решётки. Он встал, поправляя рубашку, ещё пахнущую вокзальной копотью, и потянулся к дверному косяку — там, где когда-то мать отмечала углём его рост. Зарубки гласили: «Саша, 1937», «Валя, 1937».
Дорогу к Глафириному дому Сашка прошел в думах: мимо колодца с обледеневшим журавлём, через покосившийся мостик над ручьём, теперь схваченным молочно-белым настом. Из трубы её избы валил густой дым — будто сама хата курила, задумчиво и неспешно. На пороге, размахивая деревянной саблей, стоял Ванюшка — вытянувшийся за полгода в жердь, но в кепке с ушами, съехавшей на ухо, всё ещё узнавался тот самый мальчишка, что таскал в карманах жуков.
— Здравствуйте, — протянул он руку, как учили взрослых, но тут же поправил оружие за поясом, смущённо косясь на Сашку.
Глафира появилась в дверях беззвучно, будто вырастала из сеней. В руках — чугунок с картофельными очистками для свиней. Смотрела не в глаза, а куда-то в район воротника, где болталась не застёгнутая пуговица.
— Заходи, коли пришёл, — кивнула она, отбрасывая ногой назойливого петуха. В избе пахло ржаным хлебом.
Сашка развязал узелок с гостинцами — два мандарина, обёрнутых в газету «Известия», свисток из латуни. Ванюшка, забыв про важность, схватил фрукт, поднеся к носу.
— Анна… — начал Сашка, вертя в пальцах кепку, — как с ней быть-то, Глаша?
— Иди спрашивай, с кем полгода назад совет имел! — перебила Глафира, стукнув ладонью по столу так, что задребезжала посуда в шкафу. — Меня не спросил. А теперь с подарками приехал, думаешь, сахаром горе засыплешь?
Он встал, глядя на свой силуэт в кривом зеркале над комодом — сгорбленный, будто старик. — Что ж делать-то?
Глафира вдруг засмеялась — сухо, как треск ломающихся веток. — Умная книжка у меня есть, на французском. Там про любовь. Только я её в печку бросила, когда дрова кончились. Вашим грамотам и учениям мы с Анной не научены.
Она подошла к окну, где Ванюшка, гонял по снегу рыжего кота. — Ванюша, домой!
На пороге, возвращаясь с пустыми руками, без мандарин, Ванюшка серьёзно спросил: — Дядя Саша, а в армии страшно было?
Сашка кивнул, сглотнув ком, внезапно вставший в горле.
— Страшно, — ответил он, поправляя на племяннике съехавшую кепку. — Но возвращаться домой — страшнее.
В дверях, опираясь на костыль из яблоневого сука, стояла свекровь Глафиры. Сашка не сразу узнал её: спина, когда-то прямая, как жердь в заборе, согнулась в дугу, а лицо, испещренное морщинами, напоминало высохшую грушу. Она молча смотрела на него, пальцы, похожие на корни старого дуба, впились в дверной косяк.
— Чайку, свекровушка? — Глафира двинулась к печи, но старуха махнула рукой — жест, от которого задрожали паутины под потолком.
— Не надо… — голос её скрипел, как несмазанная дверь. — Говорите уж…
Сашка встал, задев коленкой табурет. В избе вдруг запахло временем — горьким, как полынь. Он вспомнил, как свекровь Глафиры, ещё крепкая, гоняла его с огорода за украденные огурцы: «Учёный, а руки-то вороватые!» Теперь её глаза, мутные, как подтаявший лёд, блуждали по его лицу, будто ища того самого мальчишку.
— Я… к Анне хочу, — выдохнул он, сжимая плюшку, которую Глафира подала ему с чаем. — Оступился.
Свекровь закашляла — сухо, будто в груди пересыпалась крупа. — Оступился… — повторила она, и вдруг губы дрогнули в подобии улыбки. — Мой-то Фрол… помнишь? Всю жизнь оступался. То в запой, то в карты. А ты его… — Она потрогала костыль, обмотанный тряпьём. — Всё прощала.
Глафира резко отвернулась к полке с глиняными горшками. Сашка видел, как дрожит её плечо под ситцевой кофтой.
— Ты, Глаш, добрая, — прошептала старуха, опускаясь на лавку. — Не гони его.
Тишина повисла, как паутина между углами. Ванюшка, притихший у печи, осторожно запекал последний мандарин — цедра брызнула эфирными каплями.
— Она вечером придет, — вдруг сказала Глафира, вытирая ладонью сухие глаза. — Приходи, коли не струсил.
Сашка кивнул, поправляя ремень сумки, где лежали детские книжки с картинками — те самые, что купил в первый же день в Москве. На пороге обернулся: старуха гладила костыль, будто спину уставшей лошади, а Глафира, схватив ухват, яростно ворошила угли.
— Спасибо, — бросил он в пустоту сеней.
— Не мне, — донеслось из избы. — Ей скажи… когда вернёшься.
Дорогу вечером он помнил слепо. Дымок из-под крыши вился тонкой струйкой, смешиваясь с морозным паром от его дыхания. Сашка остановился, услышав плеск воды и тот сдавленный напев, который Анна всегда бормотала — песенку про воробушка, что учил её ещё покойный отец.
Он взялся за скобу двери, вдруг осознав, что за годы жизни, не замечал этих мелочей. Вечерами читал книги, а она, стирая его портянки в ледяной воде, пела про воробья — того самого, что «зимой не улетает».
В углу, на полке из нестроганых досок, Матвей возил игрушечный танк — жестяную «тридцатьчетвёрку», что Сашка дарил ему на один год. Ваня, присев на корточки, тыкал палкой в лужу, а Даша, укутанная в платок с вышитыми петухами, сосала кулачок на руках у матери.
Сашка замер в дверном проёме. Анна не обернулась, но плечи её вдруг напряглись, будто под кожу вставили стальные прутья.
— Мам, смотри! — Матвей поднял танк, тыча дулом в сторону Сашки. — Как папа на фотке!
Анна выпрямилась, ее руки опустились. Даша, почуяв свободу, заковыляла к порогу, смешно шлёпая валенками по мокрому полу.
— Дашенька… — Анна протянула руку, но девочка уже ухватилась за Сашкин ремень.
— Дя-дя! — выпалила она, тыча пальцем в его мешок.
Матвей вскочил, подражая отцовской выправке: — Папа, а Ванька опять в луже сидит!
Ваня, покраснев, швырнул палку: — Сам ты лужа!
Сашка поднял Дашу, чувствуя, как мелкая дрожь ребёнка передаётся ему в грудь. Анна повернулась наконец лицом — всё те же веснушки у глаз, но губы сжаты в нитку.
— Ты… — начал он.
— Чай на столе, — перебила Глаша, с силой потянув Анну за рукав. — Хлеб чёрствый, сахар кончился.
Даша потянула его за ухо липкими пальцами: — Па-па?
Тишина грохнула, как разорвавшийся снаряд. Матвей замер с танком в руке, Ваня подобрал палку, будто оружие. Анна уронила чашку, и вода разлилась по всему столу.
— Папа… — Сашка прижал Дашу к себе, вдруг ощутив на плече капли — тёплые, как пар от дыхания ребёнка. — Папа…
— В город собирается, — вдруг сказала Анна, вытирая ладонью щёку. — Завтра. Глаша говорила.
— Все, — Анна наклонилась вытереть на столе лужу, но вдруг замерла, сгорбившись. — Если… если ты…
Сашка шагнул к Анне, всё ещё держа Дашу, которая теперь играла с его пуговицами — Я… мы…
— Мам, смотри! — Матвей вдруг засмеялся, поднимая с пола Сашкину фуражку. Надел её набекрень, как было у Сашки — Я как папа?
Анна выпрямилась. В её глазах, отражавших пламя каменки, мелькнуло что-то вроде улыбки. — Да. Совсем.
Сашка, не выпуская Дашиных рук, потянувшихся к брату, вдруг понял, что дом полон светом — тем самым, что пробивается сквозь щели, когда не ждёшь.
Подпишитесь на мой канал, чтобы не пропустить следующие истории! Ваша подписка – лучшая благодарность и мотивация для меня. Что бы сделать это легко - жми на комментарии 💬 и жми подписаться (можно дополнительно нажать на кулачок 👍🏻, мне будет приятно ❤️)