Рубиновый венец 123 Начало
Тамара Павловна пристально смотрела на девушку, будто хотела разглядеть за её лицом прошлое.
— Господи Боже... — прошептала она едва слышно. — Да ведь это... Мария Георгиевна...
Фёкла торопливо закивала, будто подтверждая:
— То-то и оно, барыня. Я ж вам говорила! Вылитая матушка её.
И в самом деле, в линии скул, в очертании губ, в плавном повороте головы было что-то до боли знакомое. Тамара Павловна сразу узнала: те же черты, та же благородная осанка, что когда-то пленяла многих в петербургских гостиных.
Но взгляд... взгляд был другой. Не тот, что она помнила у Марии — ясный, смелый, чуть озорной. У этой девушки глаза были большие, настороженные, полные тревоги и какой-то глубокой, незажившей боли. В них не было дерзкой молодости, но была тень прожитых лишений.
— Подойди, дитя, — сказала наконец Тамара Павловна, протягивая руки.
Дарья медленно шагнула вперёд, опустила голову и, словно в забытьи, позволила барыне коснуться её щеки.
— Ах, голубушка... Вы вся в мать свою. Только вот глаза... — Тамара Павловна замолчала, не договорив.
Дарья вздрогнула. Она так давно не слышала ничего о своей матери, что каждое отзывалось в сердце трепетом.
— Вы знали мою матушку? — спросила она тихо.
— Знала... и любила, как дочь, — сказала Тамара Павловна и крепче сжала её руки. — Да будет благословен этот день, что вы переступили мой порог.
Они прошли в гостиную. Высокие зеркала, тяжёлые портьеры, мягкие кресла — всё здесь было из другого мира, того, к которому Дарья себя не относила. Она села на край дивана, не зная, куда деть руки. Фёкла устроилась в углу, потирая ладони, словно боялась помешать разговору.
Тамара Павловна уселась напротив, внимательно глядя на Дарью.
— Расскажи мне о себе, дитя, — произнесла она мягко, но в голосе её звучала властная привычка к ответу. — Где вы жили? С кем? Как сюда, в монастырь, попали?
Дарья опустила глаза, покраснела.
— Матушка моя... я плохо помню. Когда мне было шесть лет, ее и батюшки не стало. Осталась я с бабушкой и дедом Сусловыми. Недолго. Они меня не жаловали... Бабушка отдала меня женщине по имени Раида.
Тамара Павловна нахмурилась:
— Отдала? Родную внучку?
— Да, — кивнула Дарья. — Сказала, что так надо. Раида была суровая... я у неё работала с утра до ночи. Если приносила мало денег — била. Жила в нужде, в голоде.
Дарья на минуту замолчала, чтобы справиться с волнением.
— Потом... потом я встретила Алексея. — Её голос стал тише. — Мы венчались в церкви. Он уехал за границу учиться. А его матушка была против меня. Пришлось скрываться. Так я оказалась в монастыре.
Тамара Павловна слушала, не перебивая. Лицо её то мрачнело, то смягчалось.
— Судьба, судьба... — пробормотала она, качнув головой. — Вылитая Мария Георгиевна: и красота, и несчастья. Она тоже всегда жила сердцем, а не рассудком.
Дарья подняла глаза:
— А какая была моя матушка?
Тамара Павловна задумалась, будто перебирая воспоминания.
— Ваша мать была светлой душой, — наконец сказала она. — Кроткая, скромная, и в то же время... в ней жила сила, которой мало у кого я встречала. Она могла казаться тихой, но в трудный час поднималась, как львица. Вы похожи на неё... но иное в вас. Ваши глаза — не её. В её взгляде было солнце. В вашем — тень. Вы, дитя моё, слишком рано познали беду.
Слёзы скатились по щекам Дарьи. Она шептала:
— Матушка... я так мало её помню. Только голос. И косы. Больше ничего.
Тамара Павловна наклонилась к ней и обняла.
— Теперь вы не одна. Теперь вы — в доме друзей вашей матери. Мы о вас позаботимся.
Дарья, впервые за долгое время, почувствовала, как на сердце становится тепло.
Дверь в гостиную тихо открылась, и на пороге появился Михаил Константинович. Его фигура сразу наполнила комнату уверенностью и каким-то строгим спокойствием. Высокий, сухощавый, с серебром в висках и прямым взглядом человека, привыкшего командовать и быть услышанным.
— Тамара Павловна, ты звала? — спросил он, переводя глаза с жены на незнакомую девушку.
Дарья поднялась, опустив глаза.
— Это она, Михаил Константинович, — тихо сказала Тамара Павловна. — Дочка Марии Георгиевны.
Михаил Константинович замер и долго смотрел на девушку. Взгляд у него был пристальный, строгий: будто хотел разглядеть в её лице хоть что-то знакомое, то, что напоминало бы Марию.
— Подойди, дитя, — сказал он наконец.
Дарья медлила, но подошла ближе. Руки её дрожали, и всё же она старалась держаться прямо.
— Как вас звать? — спросил он.
— Дарья… Дарья Фёдоровна, — ответила она негромко.
— Фёдоровна... — повторил он, и брови его чуть дрогнули. — Что вы помните о матушке своей?
— О матушке? — почти шёпотом спросила Дарья. — Моя матушка... я мало её помню.
Тамара Павловна вмешалась:
— Она помнит очень мало. И всё, что мы знаем — от Фёклы. Но посмотри, Михаил Константинович: нос, овал лица, даже выражение губ — всё от Марии.
Михаил Константинович кивнул, но взгляд его был строгим, недоверчивым.
— Быть может. Но схожесть — ещё не доказательство. — Он снова посмотрел на Дарью. — Скажи мне, дитя, вы знаете, что ваша мать происходила из рода Касьяновых?
Дарья развела руками, смущённо улыбнувшись сквозь слёзы.
— Я ничего не знаю, сударь. Я только знаю, что матушка моя умерла, когда мне было шесть лет. А потом... потом меня отдали в чужие руки.
Фёкла, сидевшая до этого молча в углу, не выдержала:
— Барин, так всё и было! Я ведь сама при ней была! Я при Марии Георгиевне служила, я и Дарью Федоровну с малых лет нянчила!
Михаил Константинович сделал шаг к Дарье, и голос его потеплел:
— Вы многое перенесли, дитя. Но если вы и вправду дочь Марии Георгиевны... значит, вы не чужая нам.
Дарья кивнула, и по её щекам снова покатились слёзы.
Тамара Павловна поднялась с кресла и подошла к мужу.
— Михаил Федорович, ведь ясно же — она. Посмотри на неё внимательнее.
Он долго не отвечал. Потом тяжело вздохнул, будто соглашаясь с тем, что в сердце его уже не оставалось сомнений.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Но одного взгляда мало. Надо узнать всё. Всё до конца.
Дарья прижала руки к груди, словно боялась, что сердце её выскочит.
— А вы... вы мне поможете? — тихо спросила она.
Михаил Константинович посмотрел на неё сурово, но в глазах его впервые мелькнула теплая искра.
— Если вы дочь Марии Георгиевны, то у вас есть не только имя, но и честь рода. И я не позволю, чтобы она была растоптана.
Дарья долго молчала, собираясь с силами. Перед ней стояли люди, которые знали её матушку, люди, что могли подтвердить или отвергнуть её право называться дочерью Марии Георгиевны Касьяновой.
— Мой муж тоже … из богатых, — наконец заговорила она, опуская глаза
Тамара Павловна с Михаилом Константиновичем переглянулись.
— Кто же он? — переспросила Тамара.
Дарья подняла глаза, и в них светилось то робкое достоинство, которое всегда было в её натуре.
— Алексей Александрович Мезенцев.
Имя прозвучало чётко, будто Дарья хотела, чтобы оно осталось в этих стенах навсегда.
Михаил Константинович нахмурился и слегка выпрямился, будто слова девушки его задели.
— Мезенцев… — медленно повторил он. — Так это сын Александра Львовича?
— Да, — Дарья кивнула. — Его отец — Александр Львович Мезенцев, помощник министра путей сообщения.
Михаил Константинович приподнял брови.
— С этим именем я хорошо знаком, — произнёс он. — Правда, лично с самим Александром Львовичем встречаться не довелось, но его имя весит многое. Известная семья, богатая, уважаемая.
Тамара Павловна сжала ладонь мужа:
— Ты понимаешь, Михаил Константинович, что это значит?
Он кивнул, но взгляд его был всё так же строг.
— Понимаю.— Он снова обратился к Дарье: — И когда же вы венчались?
Дарья ответила почти шёпотом, но твёрдо:
— В прошлом августе. Мы венчались тайно. Его матушка не хотела этого брака. Она… она пыталась помешать, но мы всё равно обвенчались.
Михаил Константинович опять нахмурился, но голос его звучал уже не так холодно, как вначале:
— Значит, дочь Марии Георгиевны венчана с сыном одного из самых влиятельных людей Петербурга. А мы всё это время и не знали, что она жива.
Дарья тихо добавила:
— Алексей уехал за границу. Обещал вернуться летом. А я осталась одна. Его матушка нашла меня и сказала, чтобы я уехала из Петербурга. Я боялась, что меня разлучат с ним навсегда. Поэтому бежала, нашла убежище в монастыре.
Тамара Павловна подошла к Дарье, взяла её руки в свои.
— Бедное дитя… Сколько ж вы перенесли! Но Господь вас не оставил. Ты нашлась.
Михаил Константинович стоял молча. Его суровое лицо смягчилось, но в глазах отражались и горечь, и тяжёлые раздумья.
— Это многое меняет, — сказал он наконец. — Очень многое.
Он отошёл к окну, заложил руки за спину и долго смотрел на сад. Тамара Павловна прижала Дарью к себе, словно боялась снова потерять.
— Теперь вы не одна, Дашенька. Теперь у вас есть мы.
Тамара Павловна вдруг спохватилась, что они с мужем, увлёкшись расспросами, совсем забыли о простом и необходимом.
— Господи, да мы же её и не накормили, — всплеснула она руками, взглянув на Дарью. — Девочка моя, вам же тяжело, а мы всё тут вас разговорами мучаем.
Она позвонила в колокольчик. Вошла горничная.
— В гостиную подайте ужин. Стол накройте, как следует, — велела Тамара Павловна.
Дарью проводили в просторную гостиную, где уже шли приготовления к трапезе: чистая скатерть, хрусталь, серебро, множество приборов, блеск подсвечников. Всё это показалось Дарье одновременно красивым и пугающим. Она вспомнила, как сидела с Алексеем и Виктором в ресторане, как краснела, когда не знала, какой вилкой пользоваться. Теперь та же самая неловкость снова обуяла её. Она глядела на длинный ряд приборов и растерянно сложила руки на коленях.
Слуга подал горячее. Дарья взяла ложку, но движения её были неловки, и рука дрожала.
Тамара Павловна, заметив это, мягко улыбнулась:
— Милая моя, не тревожьтесь. Кушайте так, как вам удобно. Не о приборах думай, а о том, чтобы насытиться.
Дарья покраснела, но благодарно кивнула. Впервые за долгое время она ела в доме, где всё было спокойно, без злобы и угроз, и от этого еда показалась особенно вкусной.