Дарья Десса. "Игра на повышение". Роман
Глава 18
Утром, едва мы переступаем пыльный порог «Успеха», ещё толком не сняв промокшую от утреннего снега верхнюю одежду и не успев проглотить первую, обжигающе-горькую порцию растворимого кофе, как на нас сваливается даже не ледяной душ, а целый айсберг из электронной почты. Оказывается, наш многоуважаемый руководитель, известный в узких кругах как Жираф, «немного напутал». Формулировка, достойная гения абсурда. Сразу за этим коротким извинением – новое, развернутое задание. И это не просто «подправьте макет» или «подвиньте логотип на пару пикселей».
Нет! Нам с Романом, заброшенным сюда, в этот милый, сонный Захлюстинск, следует не только дурацкими мячиками заниматься, как нам настойчиво и методично внушали всю последнюю неделю, а в срочном порядке разработать полноценную рекламную кампанию для целой линейки спортивных товаров. Одежды и обуви, прежде всего. Для всего региона.
«Простите, закрутился», – вот и всё объяснение, приправленное смайликом. Лаконично и обезоруживающе, как будто речь идёт о пролитой на брюки чашке кофе, а не о том, что две взрослые, креативные головы несколько дней подряд пахали до полного изнеможения, до ряби в глазах и гудения в висках, создавая концепцию, которая теперь летит в мусорную корзину.
Я читаю это издевательское сообщение и в первый момент хочу с первобытной яростью разнести клавиатуру об стол. Реально – чтобы костями пальцев хрустнуть, чтоб пластиковые осколки кнопок веером разлетелись по кабинету. Я готова Жирафу при личной встрече, глядя в вечно сонные глаза, высказать всё, что думаю о его управленческих талантах и человеческих качествах. А если особенно повезёт – и послать на три всем известные буквы, без всяких рекламных иносказаний и смягчающих эпитетов.
Бросаю тяжёлый взгляд на Романа. Его лицо, обычно лёгкое, подвижное, насмешливое, в этот момент кажется выточенным из серого гранита. Ни единой эмоции, кроме абсолютной концентрации гнева. Даже брови сдвинулись к переносице, образовав жёсткую складку, и это уже серьёзный показатель: наш вечный клоунский король, оказывается, умеет злиться молча, без своих обычных шуточек и саркастических замечаний. И тут же я ловлю себя на странной мысли – а может, он специально держит себя в руках, видя моё состояние, чтобы не испортить настроение и мне окончательно? Забавно, если это так.
Но гадать и рефлексировать некогда. Мы с ним молча сидим в моём тесном кабинете и, прежде чем обсуждать тактику, несколько минут просто смотрим друг на друга, и в этом взгляде вся наша общая ярость и усталость.
Снова начинаются исследования, мозговые штурмы, копание в бесконечных цифрах и уродливых схемах. На наше общее счастье, Елизавета – девочка хоть и юная, но поразительно умная, глазастая, дотошная – оказывается настоящим кладом, спасательным кругом в этом болоте. Она приносит нам такую подробную аналитику по местному рынку, что у меня от удивления и облегчения сердце ёкнуло: всё чётко, по делу, таблицы, графики, сравнительные диаграммы, вплоть до того, сколько в городе и области спортивных отделов, чем конкретно они торгуют, какой у них основной ассортимент, на какие социальные слои и деньги всё это рассчитано. Вся информация разложена по полочкам, будто мы сидим не в захолустном Захлюстинске, а в головном офисе «Проспекта» с его мощным аналитическим отделом.
Мы с Романом в полном, неприкрытом восторге. За такие выкладки и материалы в Москве мы бы платили очень хорошие деньги специализированным агентствам. Я в знак искренней признательности готова Лизу чуть ли не обнять, а Орловский – наверняка расцеловать в обе щеки. Особенно он, конечно. Только держится, или, как обычно, играет на публику: мол, делает вид, что эта скромная девчонка ему интересна. Хотя сам же говорил мне не раз за чашкой того же отвратного кофе, что «невинные овечки» и их восторженные взгляды его неимоверно утомляют.
А уж как Лиза на него смотрит! Ах, эти её огромные глаза – широко распахнутые, блестящие, наивные, будто в них и правда нарисованы алые паруса из сказки Грина. Классическая Ассоль, ждущая своего отважного капитана. И капитан этот, конечно, в её трепетном воображении – не кто иной, как Роман Орловский. Высокий, красивый, с неизменной лёгкой усмешкой, вечно самоуверенный. Вот он пригласит её на свой белоснежный корабль и увезёт в прекрасную сказку. М-да… классическая, трогательная и очень опасная романтическая девичья глупость.
Мне даже приходится специально поймать её в коридоре во время обеденного перерыва, чтобы без лишних свидетелей, тихо, строго и по-женски сказать:
– Девочка, не вздумай в Романа влюбляться. Он классический бабник, да ещё и, по его же словам, не терпит «невинных овечек».
– С чего вы вообще взяли, что я невинная? – вспыхнула яркими глазками Лиза и зарделась так густо, что и без всяких слов стало ясно: попала прямо в болезненную точку.
Я невольно усмехнулась, но тут же стала серьёзной:
– Да уж поверь мне на слово, когда-то все мы были девственны и неопытны. Именно поэтому я отлично умею отличать опытную, знающую себе цену женщину от такой, как ты.
– Какой такой? – настороженно и с обидой в голосе уточнила она.
– Юной, наивной и очень доброй. Вот какой. Тебе не нужно связываться с таким человеком, как Орловский. Поверь моему опыту, ничего хорошего из этого не выйдет. Уж я-то знаю.
– Так вы с ним?.. – тихо, но с явной, отчаянной надеждой спросила она, будто мой положительный ответ мог бы всё объяснить и разом её излечить.
– Нет, конечно, что за глупости, – отмахнулась я. – Просто он не так давно пришёл к нам в «Проспект». И за ним тянется очень длинный, густой шлейф побед над женщинами. Почти всегда всё заканчивается абсолютно одинаково: он уезжает или просто исчезает, а сердце остаётся разбитым.
– Сердце? – непонимающе переспросила Лиза, моргнув длинными ресницами.
– Это метафора. Речь о женской душе, – терпеливо пояснила я. – О самооценке, о вере в людей.
Не знаю, дошло ли до неё в полной мере, но та яркая, восторженная звёздочка в её взгляде при виде Романа изрядно поблекла. Что ж, и на том спасибо. Пусть лучше она немного разочаруется сейчас, чем потом будет мучительно собирать себя по мелким, острым кускам.
«Ещё одно разбитое сердце, – подумала я, возвращаясь к своему рабочему столу, скрипучий стул под которым издал жалобный стон. – Но чьё же будет первым? Люсеньки, конечно. Уж она-то, со своей безграничной верой в офисные романы, явно находится в эпицентре зоны риска».
А пока мы снова с головой окунаемся в работу, в этот вязкий, как болотная трясина, мир дедлайнов и креатива по принуждению. Я беру на себя обувь, Роман с видом мученика взваливает на себя верхнюю одежду. И начинаем мы пахать дальше, как два упрямых трактора на бескрайнем, унылом поле. И ведь пахота эта не простая – ни тебе запаха свежевспаханной земли, ни радостного шанса увидеть золотистые колоски урожая. Мы – рекламщики. Мы словно современные сеятели, бросающие крошечные, но цепкие семена идей в чужие, ничего не подозревающие головы.
Иногда брошенное зерно не прорастает – ну и ладно, промахнулись, бывает. Но если реклама сделана качественно, с умом и толикой цинизма, зерно проникает глубоко, прямо в подкорку, пуская там корни. И вот уже человек, сам того до конца не понимая, идёт и покупает. Совершенно не нужны были студенту эти ярко-салатовые кроссовки – а он их купил, и теперь убеждает себя, что так выглядит цвет новой жизни. Не собиралась учительница менять свою практичную серую ветровку, а купила новую, с перламутровыми пуговицами. Потом, может, и ругается на себя, пересчитывая оставшиеся деньги, что поддалась минутному порыву, но поздно: наш посев сработал, дал всходы.
Недаром теперь нас называют обществом потребления, а нас, рекламщиков, – его жрецами. Каждый поход в супермаркет – это уже не просто покупка еды, это маленькая, азартная охота за скидками, акциями и новыми вкусами. Возвращаемся домой с добычей, с кучей порой абсолютно бесполезной ерунды. Кто виноват? Мы, рекламщики. Мы – те самые змеи-искусители, что вкрадчиво подсовывают человеку не то, что ему нужно, а то, что он внезапно начинает страстно желать.
И если у тебя в прихожей лежит пёстрый коврик с надписью «Добро пожаловать» на десяти языках мира, если на полке в гостиной стоит фарфоровая киса с глуповатой мордочкой, если у тебя есть та самая, любимая кружка с символом ушедшего года – знай, это тоже наша кропотливая работа.
В процессе этого невеселого разговора с самой собой мне вдруг приходит на ум одна шальная идея. А что, если привлечь к нашей рекламной кампании не абы кого, а местных знаменитостей? Ну, про столичных звёзд и речи быть не может – кто сюда сунется, в эту глушь, да ещё в такую пронизывающую стужу? Морозить свою драгоценную пятую точку на холодном ветру ради какого-то заштатного баннера… даже я бы, наверное, не поехала. А вот среди своих наверняка найдётся кто-то, чьё имя имеет вес. Не уголовный авторитет, разумеется, а человек уважаемый, тот, за которым пойдут, к чьему мнению прислушаются.
Мы приходим с этой свежей мыслью втроём: я, Роман и Лиза. Девушка теперь наш постоянный штурман в этом море безумия, и Сан Санычу это, кажется, явно по душе. Ему-то как не быть приятным: мы вкалываем, как два папы Карло, выжимая из себя последние соки креатива, а он сидит в своём тёплом кабинете, с умиротворением на лице жуёт имбирные пряники под чай да ещё и умудряется на этом деньги зарабатывать. Красавчик, ничего не скажешь. Даже лёгкая, бессильная зависть берёт – устроился же человек!
Вопрос дня, озвученный мной, повисает в воздухе: «Кто в Захлюстинске является лидером мнений?» Сан Саныч моргает своими бесцветными ресницами, будто впервые в жизни слышит такие мудрёные слова, и растерянно разводит пухлыми руками. Потом он с натугой чешет затылок и со вздохом признаётся:
– Телевизор я не смотрю… радио тоже как-то не слушаю.
– А чем же вы тогда занимаетесь долгими зимними вечерами, уважаемый? – Орловский, конечно, не упускает блестящей возможности поддеть начальника.
– Ну я… – Колобок мнётся, его щёки начинают приобретать цвет спелого помидора, он понижает голос, будто сейчас выдаст нам страшную государственную тайну. – Фильмы. Качаю с торрентов.
– Ого! – театрально округляет глаза Роман, изображая крайнюю степень изумления. – Так бы сразу и сказали: категория для очень взрослых?
Начальник тут же густо заливается краской, от кончиков ушей до самого подбородка. Его глаза испуганно бегают по кабинету – на заснеженное окно, на потрескавшийся потолок, на аккуратную стопку бумаг на краю стола. Словно ищет невидимую лазейку, чтобы немедленно сбежать из этой неловкой ситуации.
– Да какие там… – бормочет он, отводя взгляд. – Сериалы. Криминальные всякие, боевики…
Я едва сдерживаюсь, чтобы не прыснуть от смеха. Видно же невооружённым глазом: попал Роман прямо в яблочко.
– Ну ладно, – говорю примирительно, спасая ситуацию. – Оставим ваш увлекательный досуг в покое. Но кто же нам поможет тогда с рекламой?
Сан Саныч с явным облегчением тянется к спикерфону, просит Люсеньку зайти к нему. «Вот её-то нам для полного счастья только и не хватало», – думаю с тоской, когда в кабинет, словно парусник, вплывает секретарша, покачиваясь всем своим необъятным телом, как корабль на мягких волнах. Взгляд у неё при этом мечтательный и отсутствующий, а походка – будто она дефилирует по подиуму на показе мод для моделей размер XXXXXL.
– Людмила, – обращается к ней шеф, прерывая затянувшуюся паузу своим бархатистым баритоном. – Вот скажи нам как местный житель: кто у нас тут главный авторитет среди молодёжи? На кого они смотрят, кого слушают?
Та лишь растерянно пожимает плечами, её и без того большие глаза округляются ещё сильнее, превращаясь в два испуганных блюдца: мол, откуда мне знать, я человек маленький, без понятия. И это всё. Ни единой мысли, ни одной полезной идеи.
– Роман, – я резко поворачиваюсь к партнёру, понижая голос до заговорщицкого шёпота, – мы с тобой с треском пролетим, если упрёмся в мёртвый дуэт из ТВ и радио. Это путь в никуда.
– Почему ты так уверена? – в его голосе слышится лёгкое удивление.
– Потому что там теперь обитают сплошь пенсионеры и домохозяйки. Даже наш Сан Саныч, – я едва заметно киваю на начальника, который с интересом прислушивается к нашему диалогу, – уже давно не интересуется телевизором.
Комплимент, брошенный как бы невзначай, попадает точно в цель: Колобок тут же зарумянился, расплываясь в довольной улыбке, будто его только что причислили к лику прогрессивного авангарда.
– Ты, пожалуй, права, – неохотно признаёт Роман и задумчиво чешет затылок, взъерошивая и без того непослушные волосы.
– Ага, – подтверждаю я, не скрывая торжества. – Просто ты, видимо, решил, что раз мы в провинции, то всё здесь по-старинке, как в прошлом веке. А люди давно уже живут в своих смартфонах. Интернет – у каждого в кармане, это их вселенная.
Мне доставляет почти детское удовольствие слегка прижать его непомерно раздутый горделивый нос. Слишком уж он возомнил себя единоличным капитаном нашего маленького корабля, а мы, между прочим, здесь на абсолютно равных.
– Хорошо, убедила, – наконец соглашается Орловский, и в его тоне уже нет снисходительности. – Делим соцсети. Ты берёшь одну часть, я – другую. Все детали обсудим отдельно, когда останемся одни.
– Лиза, – я поворачиваюсь к девушке, которая до этого молча наблюдала за нашей перепалкой, – может быть, ты знаешь, кто у вас в городе самый крутой и популярный блогер?
– Я сейчас не скажу, но обязательно узнаю, – бодро кивает она, с готовностью хватаясь за поручение.
А вот Люсенька уходит откровенно недовольная, поджав губы. Совещание оказалось на удивление коротким и деловым, и её тщательно спланированная попытка блеснуть эрудицией перед Романом с треском провалилась. «Ничего, это только первая попытка. Она ещё предпримет атаку», – думаю, провожая взглядом её горделиво выплывающую за дверь фигуру.
Мы возвращаемся ко мне и остаёмся втроём, а через пару минут и вовсе вдвоём: Лиза, получив задание, уходит по своим делам. В кабинете мгновенно становится тише, почти стерильно. Только монотонно щёлкает моя мышка и натужно гудит старенький системный блок под столом. Я сижу, уткнувшись в ноутбук, а Роман стоит у меня за спиной, что-то обстоятельно объясняет про специфику социальных сетей и невероятную популярность местных пабликов.
Я послушно киваю, делаю вид, что внимательно слушаю и вникаю, но на самом деле… меня всё больше и больше завораживает само его присутствие. Не смысл слов, а именно голос. Низкий, обволакивающий, спокойный, с той самой едва уловимой хрипотцой, которая въедается в память и от которой по спине бегут мурашки. Голос человека, который всегда точно знает, что сказать и как это сделать.
И его руки. У него на удивление выразительные руки – сильные, с длинными, уверенными пальцами. Когда он жестикулирует, его кисти словно рисуют в воздухе невидимые схемы, точные и изящные. Я ловлю себя на том, что отвлеклась окончательно: смотрю уже не на экран, а на его завораживающие жесты. До смешного нелепо: состоявшаяся женщина с опытом, с багажом прошлых отношений, а засматриваюсь на коллегу, как восторженная школьница, пойманная учителем за романтическими мечтами на последней парте.
Я отчаянно стараюсь скрыть это минутное помешательство – делаю вид, что усердно печатаю, но пальцы предательски путаются на клавиатуре, набирая какую-то абракадабру. Внутри нарастает волна неловкости: мне вдруг отчаянно хочется, чтобы он не отходил, чтобы остался вот так, рядом. Просто был рядом, и всё. Ведь это тот самый человек, который однажды спас мне жизнь. И эта мысль возвращается снова и снова, настойчиво, как тень, следующая за мной по пятам.
Отвожу взгляд, заставляя себя смотреть в монитор, но экран вдруг кажется далёким, недостижимым берегом, а между нами – целый океан, по которому медленно плывут только его широкие плечи.
– Вот, смотри, я тебе сейчас покажу, – говорит вдруг компаньон, прерывая мои мысли. Он делает шаг вперёд и, без лишних церемоний, протягивает руки с обеих сторон от меня, заключая меня в своеобразное кольцо. Начинает быстро набирать что-то на моём компьютере. Его голова оказывается в сантиметре слева от моей, он нависает над моим плечом – и весь мир на одну бесконечную секунду сжимается до этой крошечной, наэлектризованной пары сантиметров.
Зачем, ну зачем Орловский так сделал? Моё сердце срывается с места и начинает барабанить в груди, как будто по ошибке записалось на военный марш. Жар его кожи касается моей сквозь тонкую ткань блузки, а в нос врывается тонкий, едва уловимый шлейф его парфюма – не кричащий, не сладкий, а терпкий и мужественный, аромат, который говорит: порядок, сила, абсолютная уверенность. Я перестаю соображать, все логические цепочки и рациональные доводы в голове рвутся: только дышу глубоко и ощущаю, как в груди снова зарождается и начинает медленно разрастаться тот самый предательский тёплый шар.
Роман продолжает говорить монотонно, с той обезоруживающей деловитостью, будто это и впрямь самая обычная рабочая встреча, а не прелюдия к чему-то большему. Но голос его – бархатный, обволакивающий инструмент, и я, словно завороженная змея под дудку факира, ловлюсь на каждый звук, на каждую вибрацию.
– Как я и говорил, – доносится до меня фраза, которую он, по всей видимости, произнёс уже несколько раз, пока я была полностью поглощена собственным созерцанием. Его шея, плавно переходящая в линию плеча, щека с едва заметной щетиной, строгий изгиб носа, густые ресницы – всё это предстает передо мной будто под увеличительным стеклом, каждая деталь отпечатывается в сознании…
– Что? Что ты там говорил? – с трудом выдавливаю и отчаянно пытаюсь вырвать себя из этого сладкого гипноза, хочу, чтобы обыденные слова наполнили комнату и вернули спасительную, привычную дистанцию.
Но Орловский молчит. Сначала он чуть отодвигается в сторону, его взгляд внимательно изучает моё лицо. В его аквамариновых глазах на мгновение мелькает удивление, а затем губы растягиваются в той самой лёгкой, всепонимающей улыбке, от которой в груди снова разливается предательское тепло. Понял. Он всё понял. И делает то, от чего даже моё сердце, привыкшее к самым грубым ударам и разочарованиям, сдаёт позиции: плавно сокращает расстояние между нами и прижимается губами к моей шее, едва касаясь кожи.
– А-ах, – сдавленно выдыхаю, и миллионы мурашек начинают свой стремительный караван по шее, плечам и рукам, спускаясь всё ниже. Закрываю глаза и замираю в ожидании: что он сделает дальше? В этот момент мне отчаянно хочется, чтобы он целовал меня дальше, ниже, выше – неважно куда, лишь бы это наваждение не прекращалось.
Но он вдруг отстраняется.
– Прости, вырвалось, – слышу его тихий голос, как будто это было лишь маленькое, простительное отступление от правил игры. Орловский отходит к двери, убирает руки в карманы брюк и говорит до обидного спокойно: – Ну, мы тут, пожалуй, закончили. Ладно, до вечера. Я за тобой зайду.
И он ушёл. А я осталась одна, раздавленная и опустошённая, как недопечённый пирог, который сначала щедро начинили сочной вишней, а потом, на середине процесса, вынесли на холодную улицу. Внутри поднимается волна праведного гнева – я готова швырнуть ему в спину ноутбук! Раздразнил и сбежал! Заиграл и бросил! Разжёг искру, но не дал разгореться огню!
Взрыв эмоций срывается прямо из горла, превращаясь в яростный шёпот:
– Гад такой! Да ты… ты…
Прикусываю губу до боли, крепко зажмуриваюсь: нужно успокоиться, дождаться, пока сердце перестанет колотиться, как сумасшедшее. Но сквозь обиду и злость пробивается росток чистой, незамутнённой радости. Он поцеловал меня. И этот поцелуй был не пошлостью, не отработанной техникой соблазнения, а чистой, тёплой угрозой, обещанием: «я могу». В нём было всё: чувство, желание, намёк на будущее. Наконец-то он проявил инициативу.
И тут же в голове происходит идеальный перекос сознания: «Ну всё. Теперь никакая Люсенька и близко не подкатит. Теперь я первая в очереди. Точка». Какое же всё-таки насыщенное и одновременно хлипкое слово «очередь» – будто мы стоим с талончиками за порцией счастья. Что это значит на деле? Это значит, что пора действовать. Проявлять больше инициативы. Показать ему, что мне не безразлично, нравится, я готова ответить взаимностью. Он ведь может подумать, что мне, например, что-то не понравилось, а это совсем не так.
Нужно действовать иначе. Тоньше. Умнее. Хитрее, чем просто «подойти и схватить». Я не из тех, кто бросается в омут с головой только потому, что кто-то протянул мне руку. У меня есть чувство собственного достоинства – и, что более важно, у меня имеются планы. Один уже начинает шевелиться в голове, как зарождающийся купон на самую выгодную в моей жизни покупку: не отдавать всю себя сразу, сохранять интригу; не обнажать свои слабости на первом же витке нашего сближения; подцепить его на крючок своего внимания – медленно, расчётливо, с умом; показать, что я – не «сезонная» интрижка, а интересная, надёжная и долгосрочная история.
И пока я с азартом стратега придумываю, как сорвать с ветки этот зрелый, сочный плод, где-то очень глубоко, за всеми этими планами и расчётами, прячется простая, почти детская женская радость: он поцеловал. Это чувство сладкое и немного злое, как тот самый недопечённый пирог. Улыбаюсь своим мыслям и тихо, но уверенно говорю пустоте: «Ничего. Я тебя добьюсь».
Затем возвращаюсь к монитору, к своим задачам, к тому бесконечному списку, который нужно сверстать до обеда. Пальцы снова находят привычные клавиши, но сердце всё ещё барабанит свой собственный ритм с навязчивым, оптимистическим припевом. И по-прежнему отчаянно хочется, чтобы он остался рядом. Чтобы пришёл вечером, и на его лице снова появилась та самая улыбка, которая делает весь этот мир не таким серьёзным и гораздо, гораздо теплее.