Дарья Десса. Роман-эпопея "Хочу его забыть"
Часть 9. Глава 48
Вид сгоревшего особняка произвёл на Марию Званцеву почти гнетущее впечатление. От чёрных, закопчённых стен веяло такой тоской, что у неё перехватило дыхание, и на секунду показалось, будто земля уходит из-под ног. Но головокружение оказалось скорее телесным, чем душевным: желудок болезненно сжался, напоминая, что она весь день жила на одном кофе. Мария вдруг вспомнила, что не может даже припомнить, когда в последний раз ела, а в ее положении это очень, очень вредно, пусть даже и на раннем сроке.
Поэтому, не раздумывая, она попросила страховщика отвезти её не в отель, а в какое-нибудь приятное заведение общепита. Нурдли охотно кивнул, и через десять минут их шаги гулко прозвучали в небольшой кофейне, пахнувшей свежемолотыми зёрнами и теплом только что вынутого из печи хлеба.
– Хотите ко мне присоединиться? – спросила Мария, когда он галантно подвёл её к столику, подвинул стул и помог сесть.
– Если вы сочтёте приятной мою компанию, – ответил он с лёгкой усмешкой.
– Разумеется, – улыбнулась Званцева, наконец ощущая вокруг себя хоть каплю уюта после угрюмого пейзажа оставшегося без жизни поместья.
Но уют продлился всего мгновение. В кармане пальто Одвара ожил телефон. Звонок прозвучал почти как выстрел в тишине. Он резко достал аппарат, пробежал глазами по экрану, и Мария заметила, как его лицо потускнело, щеки чуть осунулись. Её спутник, не скрывая нервного движения, обернулся к окну, словно проверяя, не стоят ли там чьи-то фигуры. На улице было пусто, только ветер тянул с собой первую опавшую листву – здесь, в Норвегии, уже ощущалось дыхание осени.
– Мария, прошу прощения, но мне необходимо срочно переговорить с клиентом, – сказал он с натянутой улыбкой, явно стараясь скрыть тревогу. – Вы пока сделайте заказ. Я вернусь буквально через пять минут.
– А что вы будете? – спросила она, желая удержать его хоть на миг.
– То же, что и вы. Я ведь всё-таки считаю себя русским человеком, – с лёгкой неестественной бодростью произнёс Нурдли и поспешил к выходу.
На улице он сразу прибавил шаг, двинулся налево и скрылся за углом. Там его уже ждал чёрный неприметный автомобиль с тонированными стёклами. Задняя дверца со стороны тротуара была приоткрыта, точно рот зверя. Одвар, понимая, что отказываться и проявлять норов бесполезно и может сильно навредить, скользнул внутрь и прикрыл за собой.
– Здравствуйте, господин Пулькин, – начал майор Анкер, сидевший в полумраке заднего сиденья.
– Не называйте меня так, – резко оборвал его «страховщик». – Моя фамилия Нурдли. Хотите, чтобы я прокололся на пустяке? Я не разведчик и фокусам вашей профессии не обучен.
– Как угодно, Одвар, – невозмутимо ответил Анкер. – Но вы нарушили нашу договорённость. Потому мы и сочли нужным пригласить вас на беседу.
– Следите за мной? – спросил Нурдли и тут же пожалел о сказанном. Слова повисли в пустоте, глупые и лишние. Конечно, следят. Кто отпустил бы его гулять на свободе после того, как он согласился работать на норвежскую, – читай натовскую, – разведку?
Он откинулся на спинку сиденья, сложил руки на груди и почувствовал, как внутри нарастает глухая, животная усталость. Но еще глубже у него жила другая, упрямая уверенность: он всё равно останется самим собой, то есть свободным человеком Ерофеем Деко. Он выполнит это задание, каким бы туманным оно ни было, каким бы пристальным ни казался интерес скандинавов к семейству доктора Эллины Печерской, при первой же возможности избавится от их опеки и сбежит так далеко, что никакая спецслужба, русская или иностранная, никакая тень его не настигнет.
В то, что разведка способна достать человека хоть со дна Атлантики, хоть с вершины Гималаев, Одвар никогда всерьёз не верил. Подобные истории казались ему анахронизмом, книжными страшилками для доверчивых. Вспоминался пример с Львом Троцким: «И чего там искать? – размышлял про себя Ерофей, усмехаясь в адрес бывших чекистов. – Человек был на виду, скрываться и не собирался. Конечно, нашли и прикончили. Гораздо труднее отыскать того, кто растворяется в тени и живёт мелким, но осторожным зверьком».
Воодушевляли его совсем иные примеры – кавказские боевики девяностых, которым удалось уйти из-под облав и преследования. Некоторые, конечно, потом попадались и получали своё. Но иные так и растворялись в безвестности. «И кто я рядом с ними? – думал Ерофей, стискивая зубы. – Всего лишь сын погибшего от несправедливости прокурора Пулькина. Не военный преступник. Не торговец оружием или запрещенными веществами. Конечно, нет. Мелкая сошка. Никто меня искать не станет». Эта мысль грела и одновременно злила: он хотел считать себя больше, чем «никто», но удобнее было прятаться именно за этой невзрачностью.
– Так что вам нужно? – спросил Одвар, стараясь, чтобы голос звучал лениво, будто его оторвали от пустяковых дел.
– Чтобы вы, господин Нурдли, чётко соблюдали условия договора и сообщали нам о каждом контакте, – сухо сказал майор Анкер.
– Если я познакомлюсь с какой-нибудь девицей в квартале «Красных фонарей», тоже донести? – язвительно бросил липовый страховщик, покосившись на своё отражение в стекле.
– Разумеется, – равнодушно подтвердил сидевший за рулём капитан Халворсен, и от его бесстрастного тона у Ерофея внутри что-то кольнуло. Он скрипнул зубами, но промолчал. Неприятное ощущение липкой паутины стягивало всё сильнее.
– Ладно. Приехала женщина. Вид на жительство здесь у неё есть, в наследство получила поместье от умершей тётки. Зовут Мария Званцева. Лучшая подруга и коллега доктора Эллины Печерской по отделению неотложной медпомощи в клинике имени Земского, Санкт-Петербург. Педиатр. Замужем за Данилой Береговым, он тоже врач, работает с ней бок о бок. Всё.
– Нас интересует, господин Нурдли: в каком статусе вы установили контакт с этой Марией Званцевой? – Анкер произнёс русские имена с привычной для него тяжестью, будто камни перекатывал во рту.
На миг у Одвара заныло в груди. Вот об этом он не подумал. Ему казалось, что имя Званцевой проскользнёт мимо них, как случайная деталь. А они, оказывается, ухватились. Он же договаривался с норвежцами о Печерской, только о ней! И до конца не понимал, что им от той нужно. Слишком глубоко в свои планы их пускать было опасно: месть – штука тонкая, чужим там не место. «Всё равно докопаются, черти полосатые», – мрачно решил он, чувствуя, как под кожей ладоней проступает пот.
– Узнал о наследстве и пожаре, – начал он, будто нехотя, – отправился в страховую компанию, где был заключён договор. Они там уже сидели с длинными лицами, считали убытки, денег у конторы кот наплакал, а выплачивать придётся огромную сумму.
– И? – майор даже не шелохнулся.
– Я предложил им сделку. Сказал, что представляю тоже страховую компанию, и они могут переуступить мне документы. А уж с новой владелицей поместья я как-нибудь договорюсь.
Офицеры переглянулись. На мгновение Ерофею показалось, что они действительно удивлены.
– Так разве можно? – спросил Халворсен, чуть повернув голову.
– Конечно. Хозяин фирмы оказался представителем страны, с которой Россия третий год сцепилась в жестокой схватке, – Одвар оскалился, играя в наглость. – Но это там мы враги, а здесь, в Европе, всё как всегда: чисто бизнес. Он продал, я купил. Подписали, что нужно, и дело в шляпе.
– В какой шляпе? – машинально уточнил Анкер.
– В панамке, – саркастично бросил Одвар. – У нас в России так говорят: накидали полную панамку.
Ни один мускул на лицах офицеров не дрогнул, и от этого стало только холоднее.
– Так и зачем вам всё это? – не отступил Анкер.
Одвар нервно глянул на часы. В кафе его ждала Мария. Пять минут пролетели. Шестая. Она могла уже начать нетерпеливо оглядываться или, только этого не хватало, начать собираться.
– Может, потом расскажу? – осторожно протянул он.
– Сейчас, – отрезал майор.
– Ладно! – вспыхнул псевдостраховщик, в голосе звякнуло раздражение. – Решил, что это даст мне шанс подобраться к семейству Печерской. Вы же сами хотели больше информации? Вот вам удобный повод. Званцева тут как тут. Разве я мог просто так выйти к ней на улицу и заговорить? А так – всё чинно, со страховкой. Теперь ясно?
Тишина в салоне натянулась, как струна. Наконец, офицеры переглянулись: Халворсен кивнул, и спустя паузу то же самое сделал Анкер. Одвар, вытирая ладонью холодный пот с виска, подумал, что ещё одно подобное «собеседование» – и нервы его точно сдадут.
– Хотите сказать, что вы к пожару не имеете никакого отношения? – с прищуром спросил майор.
– Нет, – солгал Одвар.
– Хорошо, господин Нурдли. Но держите нас в курсе и не пытайтесь совершать необдуманных поступков.
– Ладно, – буркнул он сквозь зубы, – теперь я могу идти?
– До свидания.
– И вам не кашлять, – отрезал Одвар и почти выскочил из машины, будто из тесной клетки, где не хватало воздуха.
Пока шагал обратно к кафе, его охватила тяжесть: прежний план – дерзкий, жестокий, по-настоящему кровавый, – рухнул, словно карточный домик. Взять Званцеву в заложницы, заставить Печерскую смотреть на видео, где записаны страшные муки любимой подруги – мысль была варварской, но казалась действенной. Теперь же стало ясно: норвежцы ни за что не позволят. Придётся придумать иной путь – тоньше, хитрее, ядовитее. Месть не должна быть забыта, но и разведчиков, чтоб их волна унесла, требовалось держать в хорошем расположении духа.
У самого кафе Одвар неожиданно остановился, огляделся. В витрине напротив сверкали хрупкие стёкла, за которыми пестрели охапки цветов. И в тот же миг решение созрело. Он почти бегом кинулся через улицу, влетел в небольшой цветочный магазинчик и, не торгуясь и не требуя сдачи, схватил букет. Пятнадцать алых роз, все крупные, свежие, с прозрачными капельками на бархатных лепестках. Продавщица – пожилая женщина с усталым лицом – удивлённо проводила его взглядом: слишком редко мужчины берут цветы так решительно, будто оружие. А уж не взять сдачу! Для норвежца немыслимое дело!
Вернувшись, Одвар подал букет Марии.
– Вы же сказали, что вас не будет всего пять минут… – начала она чуть обиженным тоном, но слова застыли на губах, когда взгляд упал на розы.
Букет сверкал под светом ламп, как драгоценный камень.
– Мария, прошу, примите это в знак моего нижайшего уважения. И простите за бестактность, – произнёс Одвар тем голосом, в котором звучала мягкость очарованного мужчины.
Доктор Званцева взяла цветы, вдохнула аромат и невольно закрыла глаза.
– Господи… они такие красивые… – прошептала. И в тот же миг сердце сжалось воспоминанием: последний раз муж преподносил ей букет на их свадьбе. Тогда Данила Береговой казался внимательным, нежным. А потом – как будто забыл, что жена тоже женщина, которой нужны ухаживания.
Сначала Мария оправдывала его – нехватка врачей в отделении, бесконечные дежурства. Но потом подозрения стали темнеть, словно туча, заслоняющая небо. Особенно после того, как вспомнилось, как однажды между ними произошла трещина, и за короткое время разлуки Данила успел сблизиться с Ольгой Тихонькой. Потом клялся, что больше никогда, приносил извинения. Но вот вчера в рабочем чате всплыло известие: Тихонькая назначена и.о. заведующей клиникой имени Земского.
Мария вспомнила её такой, какой она была в начале: секретарша у главврача Гранина, с пустым взглядом и красивой оболочкой. Потом – головокружительная карьера, роман с главврачом Вежновцом и рождение от него двоих детей, которых Иван Валерьевич, по слухам, признавать отказался. Далее отдел кадров, который она вскоре возглавила, и теперь – кресло заведующей. Подозрение, острое, словно иголка на двухкубовом шприце, ткнула в сердце. Что, если Данила и Ольга…
– Мария, вас что-то тревожит? – мягкий голос Одвара вернул её в реальность.
– Что? А… нет-нет, всё в порядке, – поспешно ответила она, сжимая стебли роз так крепко, что колючки укололи пальцы. Ей на миг захотелось признаться в своём особом положении, о том, как тоскует по мужскому вниманию. Но кому? Он – чужак, пусть и обходительный, разве можно такому доверять столь личное?
Весь оставшийся вечер Одвар был само обаяние. Он говорил о Норвегии – о фьордах, которые глубоко врезаются в сушу; о своих путешествиях по свету. Мария слушала, заворожённая, и незаметно для себя забыла и о сгоревшем поместье, и о тягостных мыслях о Даниле… В кафе тихо играла джазовая мелодия, лёгкая, как дыхание свечи. И Мария на миг позволила себе раствориться в этой мягкой, тёплой иллюзии – словно жизнь могла быть только такой: цветы, музыка, чужой голос, отвлекающий от тяжёлых мыслей.
Когда Мария и Одвар покинули столик, за окнами кафе уже густо стлалась ночь. Улицы Хортена встретили их влажным дыханием – недавно прошёл лёгкий дождь, и фонари, отражаясь в лужах, растекались золотыми пятнами, будто кто-то разлил расплавленное стекло прямо по мостовой. В воздухе чувствовался аромат мокрой листвы и кофе, доносившийся из приоткрытых дверей.
Мария шла рядом с ним медленно, словно боялась нарушить хрупкость приятного мгновения. В руках она всё ещё держала розы, и алые бутоны пылали в темноте, будто маленькие костры. Одвар время от времени косился на них, думая, что эти цветы – лучшее прикрытие, какой он только мог придумать: невинный символ ухаживания, за которым легко спрятать холодный расчёт.
– Вы любите прогулки? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо, почти лениво.
– Иногда, – ответила Мария и подняла лицо к фонарю. Свет скользнул по её чертам, подчеркнул усталость, но и какую-то особую, хрупкую красоту, которую вечно недооценивал её муж. – Особенно в такие вечера, когда город дышит… по-другому.
Её слова неожиданно задели Одвара. Он привык думать о себе как о цинике, о человеке, которому чужды поэтические метафоры, но сейчас почувствовал странное тепло, будто внутри отозвалась забытая струна. Он тряхнул головой, отгоняя ненужные мысли.
– В Норвегии ночи ещё темнее, – сказал он. – Здесь, если забраться в самую глушь, порой тьма настоящая, густая, без единого огонька. И тогда даже небольшой свет в доме виден за километры. Может, потому местные так ценят тепло очага.
Мария улыбнулась.
– Красиво сказано. Вы умеете убеждать, господин Нурдли.
Он уловил в её голосе доверие и тут же внутренне напрягся: слишком рано, слишком легко. Ему нужно было медленно, шаг за шагом опутывать её невидимой сетью, не спугнуть.
Они свернули в узкий переулок. Здесь пахло мокрым камнем и дымом – кто-то топил камин или печь в старом доме. Мария остановилась, вдохнула поглубже и вдруг сказала:
– Знаете, я ведь не люблю роскошь. Мне важнее простые вещи. Цветы… тёплый разговор… ощущение, что рядом человек слушает тебя, – она говорила это так тихо, что слова прозвучали скорее признанием самой себе, чем спутнику. Но Одвар уловил в её интонации важное: одиночество, тоску, трещину в браке, которую можно будет превратить в пропасть.
– Тогда сегодня всё сложилось как нельзя лучше, – ответил он мягко, и Мария, словно в знак согласия, кивнула головой.
Они вышли к маленькой площади, где стоял фонтан. Вода в нём журчала глухо, и на его камнях блестели капли дождя. Мария остановилась и вдруг провела пальцем по мокрому краю, словно ребёнок.
– Иногда я думаю, – сказала она задумчиво, – что вода показывает нас такими, какими мы хотим быть, а не какие есть на самом деле.
– Вы настоящий романтик, Мария, – заметил Одвар. – Я никогда не думал о подобном.
Доктор Званцева вскинула глаза, и в её взгляде блеснула благодарность. Она восприняла его слова как поддержку и участие, даже не понимая, что рядом с ней не просто симпатичный мужчина, а жестокий циник, в душе которого только холодный расчёт.
Минуты текли медленно. Джаз из кафе давно стих, но мелодия словно продолжала звучать внутри неё, и Мария поймала себя на мысли, что давно не чувствовала такой лёгкости.
– Спасибо вам, Одвар, – вдруг сказала она. – За вечер и цветы… За всё.
Он слегка поклонился, будто старомодный кавалер, и добавил ровно столько тепла в улыбку, сколько было нужно, чтобы она поверила:
– Это мне следует благодарить вас. За доверие.
Они стояли у фонтана, и прохладные капли, поднятые ветром, касались их лиц. Мария не отстранилась, и Одвар понял: его новый план только начинает приносить плоды. Она уже позволила ему приблизиться. И всё же, когда двинулись обратно к отелю, в голове псевдостраховщика мелькнула крамольная мысль: а вдруг эта женщина не просто пешка? А вдруг в ней есть что-то, способное разоружить даже его – хладнокровного игрока с чужими жизнями? Он тут же отогнал сомнения. Нельзя. Сеть должна затягиваться крепче, иначе всё рухнет.