Роман "Августовские звезды: Освобождение Кишинёва"
Часть IV. Освобождение
(24 августа 1944)
Последний бой за Кишинёв рота капитана Зубова приняла на его южных окраинах, в лабиринте узких улочек с маленькими, утопающими в виноградниках домиками.
Здесь уже не было сплошной линии фронта. Война распалась на десятки отдельных, ожесточенных стычек. Остатки немецкого гарнизона, смертники, которым не удалось вырваться из «котла», засели в подвалах, на чердаках, и огрызались огнем с яростью загнанных в угол крыс.
Зубов вел свою роту, давно уже научившись читать язык городского боя. Не бежать по центру улицы — смерть от пулеметчика. Не толпиться у ворот — смерть от гранаты. Двигаться перебежками, от стены к стене, от воронки к воронке. Его ППШ стал коротким и резким продолжением его рук.
— Гранату! — кричал он, и в окно очередного дома, откуда строчил пулемет, летел смертоносный «подарок».
Взрыв. Короткая тишина.
— Малютин, с группой — внутрь! Зачистить!
Они двигались вперед, дом за домом, улица за улицей. И вот, после очередной короткой схватки, они вышли на вершину холма. И увидели его.
Кишинёв лежал перед ними, залитый ярким августовским солнцем. Город белых камней. Даже издалека, даже сквозь дым пожарищ, он был прекрасен. Белые стены домов, зеленая шапка парка, золотые купола церквей.
Но эта красота была раненой. Из нескольких кварталов в центре к небу поднимались густые, черные столбы дыма. Немцы, отступая, жгли все, что могли.
— Красивый город, — выдохнул рядом сержант Малютин, вытирая потное, чумазое лицо.
— Наш теперь будет, — коротко ответил Зубов. Он смотрел на город, и в его душе не было ликования. Была только тяжелая, свинцовая усталость и одна мысль: «Скорее бы все это кончилось».
***
Лейтенант Михаил Орлов видел город не с холма, а из узкой смотровой щели своего танка. Его Т-34, головной в танковом дозоре, первым ворвался на широкую городскую улицу, с ходу смяв наспех построенную баррикаду из мешков с песком и перевернутой телеги.
Бой в городе был для танкистов сущим адом. Двигатель ревел, и этот рев, отражаясь от каменных стен, превращался в оглушительную какофонию. Гусеницы скрежетали по брусчатке, высекая искры. Видимость — почти нулевая. Каждый балкон, каждое окно на чердаке могло скрывать в себе «фаустника».
— Гришин, не гони! — кричал Орлов в ларингофон. — Тише идем! Зайцев, башней верти, смотри по сторонам! Сорокин, гляди в оба!
Они двигались медленно, как огромный бронированный зверь, пробирающийся по незнакомой пещере. За ними, укрываясь за броней, бежала пехота.
— Справа, в окне! — вдруг заорал Зайцев.
Орлов увидел. На втором этаже разрушенного дома мелькнула фигура с длинной трубой на плече. «Фаустпатрон!»
— Огонь! — крикнул он.
Башня не успела развернуться. Но пехота, бежавшая рядом, среагировала мгновенно. Десятки автоматов и винтовок полоснули по окну. Немецкий гранатометчик вывалился наружу и камнем рухнул на мостовую.
— Спасибо, братцы! — выдохнул Орлов. Здесь, в городе, танки и пехота были неразделимы. Одни были броней, другие — глазами.
Они прорвались к центральной площади. Здесь бой уже затихал. И тут случилось то, ради чего стоило пройти через весь этот ад.
Сначала несмело, потом все увереннее, из подвалов, из подъездов начали выходить люди. Местные жители. Женщины, старики, дети. Они смотрели на их огромный, покрытый копотью танк, на красную звезду на башне, и на их изможденных лицах страх сменялся недоверием, а потом — слезами и ликованием.
Дверь одного из подвалов распахнулась, и оттуда выбежала женщина с кувшином. Она подбежала прямо к танку.
— Apă, băieți, apă! (Воды, ребята, воды!) — кричала она, плача и смеясь одновременно.
Орлов открыл люк. Гришин высунулся из своего. Они были оглушены, покрыты пылью и пороховой гарью. Женщина протянула им кувшин. Гришин взял его и сделал несколько больших, жадных глотков. Это была не вода. Это было холодное, терпкое домашнее вино.
— Спасибо, мамаша! — пробасил он, утирая губы. — За победу!
И тут вся площадь взорвалась. Люди бежали к ним, к пехотинцам, обнимали их, целовали, совали в руки яблоки, виноград. В этой толпе Орлов вдруг увидел знакомое, вихрастое лицо.
Мальчишка-пастух Василе, который вывел их танк из-засады! Он сидел на плечах у какого-то мужчины и, увидев Орлова, отчаянно замахал ему рукой, крича что-то восторженное. Орлов улыбнулся и помахал ему в ответ.
Рота капитана Зубова вошла в центр города, когда основные бои уже закончились. Их встретила та же волна всенародной радости. Солдаты, суровые, закаленные в боях мужики, смущенно улыбались, когда какая-нибудь старушка, плача, пыталась поцеловать их заскорузлую, пахнущую порохом руку.
Они неловко принимали из детских рук цветы, которые тут же засовывали за ремни и лямки вещмешков.
Зубов шел, и его сердце, казавшееся каменным, медленно оттаивало. Он видел, ради чего они воевали. Ради этих слез радости, ради этих объятий, ради этого пьянящего слова — «Свобода!».
К нему сквозь толпу протиснулся пожилой, седобородый мужчина в вышитой молдавской рубахе.
— Командир! Родной! Узнал?
Зубов всмотрелся. Ион Кодряну. Староста из того самого села, которое они освободили несколько дней назад.
— Как не узнать, отец, — улыбнулся Зубов.
— Я же говорил, что в Кишинёве встретимся! — старик обнял его, как сына. — Спасибо вам! От всего нашего народа — спасибо! Пойдем, я тебя вином угощу! Настоящим, из своего подвала!
***
Но по мере продвижения к центру города, радостные картины сменялись другими. Они увидели руины. Целые кварталы, сожженные и взорванные отступающими немцами. Они прошли мимо страшного, огороженного колючей проволокой места — еврейского гетто. Оттуда доносился тихий плач.
Зубов остановился. Он посмотрел на разрушенный город, на плачущих от горя и от радости людей. Победа была великой. Но и цена ее, и шрамы, которые она оставила, были огромны.
Его рота расположилась на отдых на большой, просторной площади перед уцелевшим зданием театра. Солдаты, вымотанные до предела, падали прямо на землю, подложив под головы вещмешки.
На эту же площадь, громыхая, выползла колонна танков. Головной Т-34 остановился неподалеку. Из башенного люка выскочил молодой, чумазый лейтенант.
Их взгляды встретились. Взгляд старого, уставшего пехотного капитана и взгляд молодого, азартного танкиста. Они не знали друг друга. Но они знали друг о друге все.
Они были двумя руками одной армии. Они молча кивнули друг другу — и в этом кивке было все уважение и все братство, рожденное в огне.
В этот момент на площадь въехал санитарный грузовик. Из кабины спрыгнула Ольга Нечаева. Она искала место для перевязочного пункта. Ее взгляд нашел в толпе солдат знакомую фигуру капитана Зубова.
Она пошла к нему. И тут же, из толпы празднующих горожан, к ней бросилась девушка в темной юбке. Луминица! Живая и невредимая. Они обнялись.
И вот они стояли на этой площади. Четверо. Капитан Зубов — становой хребет пехоты. Лейтенант Орлов — стальной кулак танковых войск. Ольга Нечаева — милосердное сердце армии. И Луминица — душа и воля восставшего народа. Они, и тысячи таких, как они, и были творцами этой победы.
Они посмотрели вверх. На крыше оперного театра трое бойцов уже крепили на флагштоке красный флаг. И когда алое полотнище взметнулось над освобожденным городом белых камней, по площади прокатился могучий, счастливый рев.
В следующей главе: Война для Кишинёва кончилась, но не для наших героев. Мы увидим финал истории обер-лейтенанта фон Лебека в агонизирующем «котле». А затем — короткую, пронзительную встречу наших победителей на улицах мирного, но израненного города...