Есть у нас в Заречье люди-кремни, знаете, стукнешь - искра летит. А есть Григорий Петрович. Тот не кремень, тот камень-валун, что посреди поля лежит. Сколько лет его дожди моют, ветра обдувают, а он все такой же - серый, молчаливый, мхом поросший. Живет один на самом отшибе, у старой переправы, дом у него - крепость. Никто к нему не ходит, да и он ни к кому. Поздоровается в селе через силу, будто слова из себя клещами тащит, и дальше понуро бредет.
Тридцать лет уж так. С тех самых пор, как река у него жену с дочкой забрала. Лодка перевернулась в грозу, его волной на берег выбросило, а их... так и не нашли. С того дня душа у Григория и окаменела. Он не пил, не буянил. Он просто замолчал. Закрыл на ключ комнату, где дочка жила, и будто сам себя заживо похоронил вместе с ними. Работает в своем сарае, он столяр от бога, руки золотые, да только делает все для себя, на заказ не берет. Сделает табурет - и в угол поставит. Сделает полочку резную - и на стену повесит. Весь дом у него заставлен этой молчаливой, никому не нужной красотой.
И вот представьте себе, месяц назад, в самый дождливый и промозглый день, скрипит моя калитка. На пороге - он, Григорий Петрович. Мокрый с головы до ног, плащ старый на плечах, а из-под него смотрит пара испуганных карих глаз. Собачьих.
Стоит он, мнется, а в руках держит пса-бедолагу, дворнягу обыкновенную, рыжую, худющую, с перебитой лапой. Завернул его в свою старую телогрейку, а тот дрожит всем телом и скулит тихонько, жалобно так.
- Семеновна... - говорит Григорий, и я понимаю, что лет десять голоса его не слышала. - Ты это... Помоги. Кровь идет.
Я, признаться, обомлела. Чтобы Григорий, который котенка от крыльца ногой отпихивал, принес в медпункт бродячую собаку... Да тут, думаю, дело нечисто. Но виду не подала.
- Проходи, Петрович, клади вот сюда, на кушетку. Чего ж ты стоишь?
Он осторожно, будто сокровище несет, положил пса. Я осмотрела лапу - порез глубокий, но кость цела. Видать, в капкан угодил или на стекло наступил. Стала я рану обрабатывать, а Григорий рядом стоит, дышать боится. Смотрит на этого пса так, как, наверное, когда-то на дочку свою смотрел. И я вижу, как у него желваки под щетиной ходят, как рука сжалась в кулак. Не от злости - от страха за эту никому не нужную животину.
- Ты не бойся, - говорю ему ласково, - жить будет твой найдёныш. Сейчас перевяжу, укол сделаю, чтоб заражения не было. А ты его домой забирай, в тепло. Отлежится.
Он молча кивнул. Когда я закончила, он так же бережно взял пса на руки. Повернулся уже уходить, да и замер в дверях.
- Сколько я... должен? - прохрипел он, не оборачиваясь.
- За доброту денег не берут, Петрович, - ответила я. - Ты иди. Да смотри, корми его хорошо, ему силы нужны.
Он ушел, не сказав больше ни слова. А я еще долго сидела у окна и смотрела ему вслед. И такая у меня на душе была смута. Радостно вроде, что лед в человеке тронулся, а с другой стороны - тревожно. Душа, что долго была заперта, она ведь как комната без окон - откроешь, а там пыль, паутина и застарелая боль.
С того дня я за Григорием стала приглядывать. Не специально, конечно, а так, по-соседски. Вижу, утром он выходит на крыльцо, а рядом с ним ковыляет этот Рыжий, как он его прозвал. Лапа еще перевязана, но хвостом уже виляет вовсю. Григорий поставит ему миску с кашей, а сам сядет на ступеньку, закурит и смотрит, как тот ест. И в лице у него что-то меняться стало. Ушла эта каменная маска, проступила усталость, обычная, человеческая.
А через неделю Рыжий уже по двору бегал, кошек гонял. И лаять научился, звонко так, заливисто. Раньше у Григория во дворе тишина была мертвая, а теперь - жизнь. То лай раздастся, то Григорий на него прикрикнет по-стариковски: «А ну, разбойник, иди сюда!»
И потихоньку, помаленьку, он сам оттаивать начал. Иду как-то мимо его дома, а он забор чинит. Рыжий рядом крутится, под ногами мешается.
- Здравствуй, Петрович, - говорю.
Он поднял голову, посмотрел на меня и... улыбнулся. Нет, не улыбнулся даже, а так, краешками губ повел. Но для него это было все равно что для другого - рассмеяться в голос.
- Доброго дня, Семеновна, - ответил он. - Вот, трудимся с помощником.
А потом, значит, прибегает ко мне соседка его, Марья, что через два дома от него живет. Глаза по плошке, платок набок съехал, едва дышит.
- Семеновна, беги скорей! С Григорием твоим, кажись, худо! Я ему молока крынку снесла, спасибо за полочку сказать, калитка-то настежь, я и вошла в сени. Стучу, зову - тишина, только пес его поскуливает. А потом глянула в коридор... а дверь в ту комнату, в дочкину... она открыта! Первый раз за тридцать лет открыта, Семеновна! Я заглянуть побоялась, вдруг ему плохо там...
У меня сердце так и оборвалось. Думаю, батюшки, неужто не выдержал? Столько лет эту боль в себе носил, как под замком, а тут, видно, прорвало плотину-то. Ох, как бы сердцем не зашелся, как бы беды не случилось от такого-то потрясения. Горе, оно, знаете ли, если долго его держать, камнем в душе делается, а как шевельнется этот камень - так и задавить может.
Прибежала я, заглянула в щелку. А там, в этой комнате, где тридцать лет никто не был, стоит Григорий. Посреди комнаты, на полу, сидит Рыжий и держит в зубах старую тряпичную куклу. Видимо, нашел где-то, притащил хозяину. А Григорий стоит над ним, смотрит на эту куклу, и по лицу его текут слезы. Молча, без всхлипов. Просто текут, как весенние ручьи по земле, которая всю зиму была скована морозом. Он не горевал, нет. Он прощался. Отпускал свою боль.
Он опустился на колени, осторожно забрал куклу у пса. Сел на краешек детской кроватки, покрытой выцветшим покрывалом, и прижал эту куклу к груди. А Рыжий подошел, ткнулся мокрым носом ему в руку и положил голову на колени. И так они сидели вдвоем в этой комнате, полной солнечной пыли и застывшего времени, - старик, отпустивший свое горе, и пес, который научил его снова чувствовать.
Я не стала ему мешать. Ушла тихонько, как и пришла. Поняла, что самое главное лекарство он для себя нашел. И это лекарство - не мои таблетки и микстуры. Это простое, бесхитростное тепло живого существа.
А на следующий день он пришел ко мне сам. Постучал, вошел. В руках - небольшая деревянная птичка, вырезанная так искусно - кажется, только дунь на нее, и она тут же вспорхнет с ладони. Протянул ее мне.
- Это тебе, Семеновна. За... за все.
- Что ты, Петрович, за что? - говорю, а у самой ком в горле.
- Пылилось без дела, - сказал он просто. - А у тебя на окошке, может, ей место будет. Пойдем, Рыжий, домой.
И в этом простом слове «домой» было столько нового смысла, столько тепла и жизни, что я поняла - все, вылечился мой пациент. Вылечился от самой страшной болезни - от окаменевшего сердца.
И вот я смотрю на эту птичку на своем подоконнике и думаю: а ведь у каждого из нас есть такая запертая комната в душе, где мы прячем свои самые горькие обиды и потери, правда? И кто знает, что станет ключом к этой двери - может, чье-то тихое, преданное сопение у порога? Как вы считаете, дорогие мои?
Если вам по душе мои истории, подписывайтесь на канал. Будем вместе вспоминать, плакать и радоваться.
Всем большое спасибо за лайки, комментарии и подписку. Низкий Вам поклон за Ваши донаты❤️
Ваша Валентина Семёновна.