Были у нас в соседней деревне две сестры, Катерина и Тамара. Погодки, одна краше другой. Катя – старшая, тихая, как летняя ночь, глаза – два глубоких омута, в которых и боль, и нежность, и всепрощение. А Тамара – яркая, как сполох, громкая, как весенний ручей. Вся жизнь у нее кипела, бурлила, через край плескалась.
Жили они поначалу душа в душу. Катерина после школы сразу в колхоз пошла, на ферму. Руки у нее были золотые, что ни посадит – растет, за кого ни возьмется – ходит. А Тамара в город уехала, в училище поступила. Писала оттуда письма, полные надежд и планов. Катя эти письма перечитывала до дыр, радовалась за сестру, посылки ей собирала – то банку варенья маминого, то платок пуховый, что сама связала.
А потом Тамара вернулась. Неожиданно. Без чемоданов, только с одним узелком, злая на весь белый свет. Что-то там у нее в городе не сладилось, а что – никому не говорила. Поселилась у Кати, та как раз домик родительский на себя переписала. И с того дня будто черная кошка между ними пробежала.
Тамара не работала, все лежала на диване, в потолок плевала да сестру упрекала. То суп у нее не такой, то половицы скрипят, то Митя, Катькин сынок, шумит больно. Митька тогда мальчонкой был, тихий, ласковый, весь в мать. Смотрел на тетку испуганными глазенками и жался к Катерине.
А Катя… Что Катя? Молчала. Вздохнет украдкой, когда никто не видит, слезу смахнет натруженной рукой и дальше хлопочет. И накормит, и обстирает сестру, еще и денег ей даст на новые сапожки. «Ей же тяжело, Семёновна, - шептала она мне, когда заходила за каплями для сердца».
Я смотрела на Катерину, на ее осунувшееся лицо, на синие тени под глазами, и сердце мое кровью обливалось. Говорю ей: «Катя, нельзя же так. Она ж тебе на шею села и ноги свесила. Пожалей хоть сына и себя». А она только головой качает: «Родная кровь, Семёновна. Кто ж ее пожалеет, если не я?»
Годы шли. Митька рос. Тамара так и жила у сестры, превратившись в настоящую хозяйку чужой жизни. Она решала, что сегодня будут есть, что Митьке надеть, какие занавески повесить. Катерина будто тенью стала в собственном доме. Работала на двух работах, чтобы и сына поднять, и сестрины прихоти исполнить. А Тамара все требовала. То ей платье новое подавай, то в город на ярмарку свози.
И ведь не просто просила, а так, с укором, с ядом: «Вон, все люди как люди, а я у тебя, как приживалка. Хоть бы раз порадовала сестру». И Катя радовала. Снимала с себя последнее, только бы Тамара не кричала, только бы в доме был мир.
Помню, как-то раз прибегает ко мне Катерина, сама не своя, белее мела. Глаза на мокром месте, руки трясутся.
- Что стряслось, Катюша?
А она молчит, только комкает в руках краешек старенькой кофты. Потом отдышалась и говорит:
- Семёновна, миленькая, дай чего-нибудь от сердца. Тамара… она Митькины деньги взяла.
Оказалось, Катя сыну на велосипед копила. Каждую копеечку в банку из-под крупы складывала. А Тамара нашла и забрала все дочиста. На новые туфли и помаду.
Когда Катя ее спросила, та даже бровью не повела.
- А что такого? Мальчишке твоему этот велосипед зачем? По грязи кататься? А я женщина, мне красивой быть надо. Может, судьбу свою встречу, съеду от вас наконец. Ты же этого хочешь?
У меня тогда в голове не укладывалось, как так можно. Это ж каким камнем вместо сердца надо обладать? А Катя и это простила. Вечером я видела, как она сидела на крыльце, а Митька, ее кровиночка, гладил ее по голове и шептал: «Не плачь, мама. Не нужен мне велосипед. Совсем не нужен».
Вот так они и жили. А потом Катерина заболела. Сначала просто слабость, головокружение. Отмахивалась, мол, усталость. А потом стала таять на глазах, как свечка. Я ее к врачу в район отправила, а когда она с бумажкой оттуда вернулась, у меня у самой ноги подкосились. Диагноз был страшный, как приговор.
- Лечиться надо, Катя, - говорю ей. - Срочно. Деньги нужны, хорошие лекарства.
А она смотрит на меня своими глубокими глазами, и в них такая тоска, что выть хочется.
- Где ж я их возьму, Семёновна? У меня все до копейки Тамарке уходит. Она опять в какую-то историю влезла, сказала долг большой на ней висит. Обещала, что последний раз. Говорит, если не отдам, ее посадят.
Я тогда чуть со стула не упала.
- Катя! Опомнись! Да какая тюрьма? Она врет тебе! Жизнь твоя на кону, понимаешь? Жизнь!
- Понимаю, - тихо ответила она. - Но как я ее брошу? Пропадет ведь… А Митька… Митька уже большой, он поймет.
И она отдала. Все, что было скоплено, все, что можно было продать из дома, все ушло на Тамаркин «долг». А сама лечилась травками да моими примочками. Тамара в это время и знать ничего не знала. Или не хотела знать. Видела, что сестра с лица спала, так только фыркала: «Совсем себя загнала, Катька. Надо отдыхать больше, а не в три смены пахать». И ни разу не спросила, что с ней. Ни разу не заглянула ей в глаза.
Катя угасала тихо. В последний месяц уже не вставала. Я к ней каждый день ходила, уколы делала, чтобы хоть боль снять. Тамара в это время по дому порхала, примеряла Катино единственное нарядное платье, то, что та на выпускной Митьке берегла.
- Гляди, Семёновна, как мне идет? - крутилась она перед зеркалом. - Катьке оно все равно уже без надобности. А мне в самый раз.
В тот момент я ее возненавидела. Так сильно, как никогда никого в жизни. Я видела, как по щеке лежащей на кровати Катерины медленно скатилась скупая слеза. Она все слышала.
Ее не стало под утро, на рассвете. Тихо, во сне. Будто просто устала и решила отдохнуть. Навсегда.
Когда самые дальние разъехались, и в Катином доме остались только самые близкие – я, пара соседок, да Митька, почерневший от горя. Сидели молча, воздух в доме был тяжелый, пах ладаном и бедой. На спинке Катиной кровати висел старый оренбургский платок, еще их матери. Тонкий, как паутинка, но теплый, как сама жизнь. Единственная по-настоящему ценная вещь в доме, память.
И вот одна из соседок, Полина, женщина сердобольная, кивнула на платок и тихо так сказала Митьке: «Материн платок сбереги, сынок. Будет тебе память и оберег на всю жизнь».
И в этот момент Тамара, сидевшая до этого в углу, как сыч, будто взорвалась. Она вскочила, опрокинув табурет, и бросилась к кровати, срывая платок со спинки.
- Не трогать! - закричала она на всю избу, прижимая платок к груди. - Это мой платок! Катя всегда говорила, что он мне достанется! Мой!
В доме повисла такая тишина, что слышно было, как муха бьется о стекло. Митька вжал голову в плечи, а Полина отшатнулась, будто ее ударили.
И вот тогда я не выдержала. Подошла к ней вплотную, взяла за плечи, встряхнула и заглянула прямо в ее пустые, бегающие глаза.
- Платок тебе нужен? - спросила я тихо, но так, что все вокруг замерли. - Забирай. Только знай, что в этом самом платке, в который ты сейчас вцепилась, были завернуты деньги. Последние деньги на ее лечение Которые она до последней копейки отдала тебе. Отдала, чтобы спасти тебя от беды, которой на свете не было. Она умерла, Тамара. Умерла, потому что ты высосала из нее жизнь. Подавись теперь этим платком.
Она смотрела на меня, и до нее будто медленно, очень медленно доходил смысл моих слов. Ее лицо менялось. Губы задрожали, глаза округлились от ужаса. Она медленно опустилась на колени, прямо на затоптанные половицы, и завыла. Не заплакала, а именно завыла - страшно, по-звериному, как воет волчица, потерявшая всё.
С тех пор прошло уже года три. Тамара живет в Катином доме одна. Митька после армии в городе остался, к тетке не ездит. А она… она постарела лет на двадцать. Ходит тенью, ни с кем не говорит. Каждый день, в любую погоду, бредет на кладбище и сидит у Катиной могилы часами. Молча.
Иногда заходит ко мне за каплями. Садится на тот же стул, молчит, смотрит в одну точку. А я смотрю на нее и не знаю, что чувствовать. Ненависти больше нет. Есть только страшная, ледяная пустота. И одна мысль в голове бьется: можно ли искупить грех, цена которому - целая жизнь?
Вот и думай потом, милые мои, что страшнее - явная злоба или вот такая слепая, эгоистичная любовь к себе, что выжигает все вокруг. А вы как считаете, есть ли прощение такому?
Если вам по душе мои истории, подписывайтесь на канал. Будем вместе вспоминать, плакать и радоваться.
Всем большое спасибо за лайки, комментарии и подписку. Низкий Вам поклон за Ваши донаты❤️
Ваша Валентина Семёновна.