Иногда плата за будущее измеряется не в граммах золота, а в граммах тишины. В сарае, пропахшем холодом и смертью, пахло ещё и этим – дорогой, невыносимой тишиной. Вера сидела у тела профессора Иванова и смотрела на спящих детей. Обещание, данное умирающей матери, жгло её изнутри сильнее любого огня. Она потеряла всё. Но именно в этой точке полного опустошения родилась новая Вера – не хранительница, а мать. Готовая на всё.
Зима свирепствовала, занося степь глубокими сугробами. Сарай скрипел под натиском ветра, а холод пробирался внутрь, несмотря на все попытки заткнуть щели. Голод стал их постоянным, невысказанным спутником. Лица осунулись, движения стали замедленными, апатичными. Даже профессор Иванов реже говорил о весенних делянках, экономя силы на самое необходимое — на поддержание в себе и других искры жизни.
Таинственные дары Абая стали единственной нитью, связывающей их с миром и надеждой. Каждая лепёшка, каждая горсть муки делилась на всех со скрупулёзной точностью. Дети, Сережа и Лида, уже не плакали от голода — они тихо сидели на нарах, укутанные во всё, что можно было надеть, их большие глаза смотрели на взрослых с безмолвным вопросом.
Вера чувствовала, как её собственные силы тают с каждым днём. Рана давно зажила, оставив после себя лишь тонкий шрам и ноющую боль в костях при смене погоды. Но теперь её мучила другая боль — боль беспомощности. Она, учёный, привыкший к точным формулам и ясным решениям, оказалась бессильна перед лицом медленного, изматывающего угасания.
Однажды ночью её разбудил тихий, прерывистый стон. Она приподнялась на локте, всматриваясь в темноту, освещённую лишь отблеском луны на снегу за окном. Стон раздался снова. Он шёл от нар Анны.
Вера на ощупь подошла к ней. Анна лежала, скрючившись, её тело била мелкая дрожь.
— Анна? — тихо позвала Вера. — Что с тобой?
— Всё хорошо… — прошептала та слабым голосом. — Просто… замёрзла немного.
Но Вера почувствовала ладонью её лоб. Он был сухим и обжигающе горячим. Лихорадка.
Утром ситуация ухудшилась. Анна не смогла подняться. Её бил сильный озноб, кашель рвал грудь, глухой и частый. Дети, испуганные, жались к ней, пытаясь согреть своим небольшим теплом.
Профессор Иванов, с трудом поднявшись со своей постели, осмотрел её с видом опытного человека, видавшего и не такое.
— Воспаление лёгких, — заключил он мрачно. — Или крупозное, или очаговое. Без медикаментов… — он не договорил, но все и так поняли.
Они попытались помочь своими скудными средствами. Поили её горячим чаем из степных трав, который им когда-то дала одна из местных женщин. Делали компрессы из снега, чтобы сбить температуру. Но состояние Анны ухудшалось на глазах. Её дыхание становилось всё более хриплым и прерывистым, лицо покрылось нездоровым румянцем.
Вера сидела у её изголовья, смачивая ей губы тёплой водой. Она чувствовала леденящий ужас беспомощности. Она могла спасти семена от бомбёжки, могла спасти ребёнка из ледяной воды, но была бессильна перед невидимым врагом — болезнью, подкосившей человека на ровном месте.
— Дети… — прохрипела как-то раз Анна, ненадолго приходя в сознание. Она с трудом сфокусировала на Вере мутный взгляд. — Вера… обещай… обещай мне…
— Тихо, — гладила её по руке Вера, чувствуя, как сжимается горло. — Всё будет хорошо. Выздоровеешь.
— Нет… — Анна слабо покачала головой. — Обещай… что они… не пропадут… Что ты… — приступ кашля прервал её.
Вера поняла. Обещание, которого от неё ждали. Обещание, которое звучало как завещание. Она сжала руку Анны, холодную и влажную.
— Я обещаю, — выдохнула она, и эти слова прозвучали как клятва. — Я их не оставлю. Они будут живы.
На следующее утро Анны не стало. Она умерла тихо, во сне, словно её и без того иссякшие силы просто окончательно оставили её тело.
Они похоронили её на краю степи, на небольшом возвышении, откуда был виден бескрайний снежный простор. Могилу выкопали с огромным трудом, промёрзшая земля едва поддавалась лому и заступу. Профессор прочитал над могилой что-то из церковного обихода, его голос дрожал и срывался от холода и горя.
Сережа и Лида стояли рядом, молчаливые и неприкаянные. Они, казалось, до конца не понимали, что произошло. Они просто жались друг к другу, маленькие и беззащитные.
Вера смотрела на свежий холмик земли и чувствовала, как внутри у неё что-то обрывается. Это была та самая плата. Та самая «дорогая цена», о которой предупреждала Элира. Анна отдала свою жизнь, свои последние силы, пытаясь согреть детей. А теперь её долг перешёл к Вере.
Она обернулась к детям, взяла их за ледяные ручки.
— Пойдёмте, — тихо сказала она. — Нам нужно греться.
Они вернулись в холодный сарай. Теперь их было трое. Трое взрослых, если можно было так назвать Веру и старого профессора, и двое детей, на чьи хрупкие плечи обрушилось самое страшное горе.
Вера подошла к ящикам с семенами. Она положила на грубые доски ладонь.
«Дар молчащей земли… — подумала она с горькой иронией. — Ты потребовал свою первую настоящую плату. Ты забрал жизнь, чтобы дать шанс на будущее другим жизням».
Но теперь она знала, что это была не последняя плата. Это было только начало. И её обещание, данное умирающей, навсегда привязало её к этим детям и к этой молчащей, суровой земле. Она стала их матерью, их защитницей. Их единственной надеждой.
И это бремя было тяжелее любого ящика с семенами.
***
Тишина в сарае после смерти Анны стала иной — густой, тяжёлой, наполненной невысказанным горем и страхом. Двое детей, Сережа и Лида, словно окаменели. Они сидели на нарах, прижавшись друг к другу, и смотрели в одну точку. Их глаза, всегда такие живые, теперь были пустыми и взрослыми. Они не плакали. Слёзы, казалось, застыли у них внутри, превратившись в лёд.
Вера чувствовала на себе груз их молчаливого ожидания. Обещание, данное Анне, стало законом её собственной жизни. Она была больше не просто хранителем семян. Она стала матерью. И этот новый долг был страшнее и ответственнее любого другого.
Профессор Иванов пытался помочь, как мог. Он взял на себя заботы по хозяйству — растопить печь-буржуйку, принести снега, раздобыть скудный паёк. Но его руки, привыкшие к тонким инструментам лаборатории, плохо справлялись с грубой реальностью быта. Он стал ещё более молчаливым и ушедшим в себя, словно искал в науке спасения от навалившейся безысходности.
Однажды Вера, пытаясь растереть замёрзшие ручонки Лиды, поймала на себе взгляд Сережи. Мальчик смотрел на неё не по-детски серьёзно.
— Ты теперь наша мама? — тихо спросил он.
В сердце Веры что-то сжалось. Она хотела сказать «нет», что их мама на небесах, что она просто будет о них заботиться. Но увидела в его глазах такую бездну надежды и страха, что кивнула.
— Да, Сережа. Я теперь с вами. Всегда.
Это «всегда» прозвучало как приговор. Прекрасный и страшный одновременно.
Их спасением, как и прежде, оставался старик Абай. Теперь его скромные дары были ещё более ценными — он приносил не только еду, но и тёплые, хоть и поношенные, детские валенки, овчинные полушубки, сшитые его женой. Он никогда не заходил внутрь, лишь оставлял свёрток на пороге и так же бесшумно исчезал. Но однажды Вера, выскочив за очередной охапкой снега, застала его у сарая.
— Дети… — начала она, не зная, как выразить благодарность. — Они… молчат. Не плачут. Это страшно.
Абай внимательно посмотрел на неё своими мудрыми, подслеповатыми глазами.
— Земля молчит зимой, — сказал он просто. — Чтобы сберечь силы для весны. Их души — тоже. Они копят силы. Береги их тишину. Не буди громкими словами. Просто будь рядом.
Его слова стали для Веры откровением. Она перестала пытаться развеселить детей, заставить их говорить. Она просто была рядом. Сидела с ними в тишине, обнимала их холодные плечики, читала им вслух отрывки из полевого дневника отца, описывающие цветущие яблони и спелые груши. Она создавала для них тихий, устойчивый мирок внутри ледяного хаоса.
Сама она почти не спала. Ночью, когда дети и профессор затихали, она подходила к ящикам с семенами. Она не молилась — её научный ум не принимал молитву. Но она разговаривала с ними. Шёпотом, чтобы никто не услышал.
— Держитесь, — шептала она, проводя рукой по шершавой древесине. — Вы должны выжить. Вы должны прорасти. Ради них. Ради Сережи и Лиды. Чтобы их будущее не было таким же голодным и холодным, как настоящее.
Эти ночные беседы с мёртвой материей стали её исповедью и её терапией. В них она черпала силы для нового дня.
Как-то раз, перебирая образцы в своём планшете, она сделала открытие. В одном из конвертов с семенами крыжовника она обнаружила несколько зёрнышек пшеницы. Они, должно быть, случайно попали туда во время упаковки на спешно покидаемой станции. Несколько золотистых, пухлых, абсолютно целых зёрен.
Идея родилась мгновенно, с ясностью безумия.
Она аккуратно отделила их, взяла пустую консервную банку из-под пайка, насыпала на дно немного земли, принесённой с собой на валенках, и посадила туда зёрна. Она поставила банку на единственное место, куда падал слабый зимний свет — на ящик под зарешёченным окошком. И стала ждать.
Профессор, увидев это, лишь печально покачал головой.
— Бесполезно, Вера Николаевна. Света недостаточно. Температура… Она же ниже нуля даже здесь. Они не прорастут.
— Должны, — упрямо сказала Вера. — Они должны.
Это было не научное суждение. Это была молитва. Зримое воплощение надежды.
Проходили дни. Банка стояла неподвижно, земля в ней оставалась мёртвой и холодной. Дети по-прежнему молчали. Степь выла за стеной. Казалось, зима будет длиться вечно.
Но однажды утром Лида, проходя мимо окна, вдруг остановилась и тихо ахнула. Она потянула Веру за рукав и показала пальчиком на банку.
Вера подошла и не поверила своим глазам. Из тёмной земли пробивался хрупкий, тоненький, почти прозрачный зелёный росток. Он был таким слабым, что казалось, дуновение ветра убьёт его. Но он был жив. Он тянулся к скупому зимнему свету.
— Смотри, — прошептала Лида своим тихим, сорванным голоском. Первое слово за много дней. — Травка.
К банке подошёл Сережа. Он молча смотрел на росток, и в его глазах что-то дрогнуло. Он осторожно, одним пальцем, дотронулся до стекла банки, как бы боясь повредить хрупкое растение.
Вера смотрела на детей, на этот зелёный побег жизни в царстве смерти, и чувствовала, как в её собственном оледеневшем сердце что-то оттаивает. Это был крошечный, но такой важный знак. Знак того, что жизнь — сильнее. Что молчание земли — не навсегда.
«Дар молчащей земли» наконец-то начал говорить. Его первым словом стал этот хрупкий зелёный росток. И Вера поняла, что её плата — её любовь, её забота, её обещание — была принята. Дорогая плата за дорогой дар.
Но до весны было ещё далеко. И тишина за стенами сарая таила в себе новые испытания.
***
Хрупкий зелёный росток в консервной банке стал их тихим чудом. Его появление не наполнило сарай изобилием и не согрело стены, но оно разбило лёд в детских сердцах. Лида и Серёжа теперь первым делом подбегали к окну, чтобы проверить, жив ли их «малыш». Они шептались с ним, делились скудными крошками хлеба, которые Вера отдавала им, тщетно пытаясь растопить снег для полива.
Этот крошечный побег жизни стал символом их собственной хрупкой надежды. И как любая надежда в суровое время, он нуждался в защите.
Однажды днём, когда профессор Иванов, кашляя, вносил очередную охапку хвороста для буржуйки, а Вера пыталась заштопать Серёже прорванный валенок, дверь сарая с скрипом отворилась.
На пороге стоял незнакомый человек. Не Абай и не кто-то из местных. Это был мужчина в уставшей, но исправной командирской форме, с портфелем под мышкой. Его глаза, привыкшие к командованию, быстрым, оценивающим взглядом окинули убогое жилище: ящики с семенами, заиндевевшие стены, худые, бледные лица детей, прижавшихся к Вере.
— Товарищ Орлова? — спросил он, сверяясь с бумагами в портфеле. Голос был ровным, безэмоциональным, казённым.
Вера, сердце ёкнув от неожиданности, встала.
— Я.
— Майор Глухов, уполномоченный особого отдела, — представился он, не протягивая руки. — Прибыл для инспекции сохранности груза. Доложите обстановку.
Профессор Иванов попытался взять инициативу, заговорив о условиях хранения, о мерах по сохранности коллекции. Но майор почти не слушал. Его взгляд скользнул по ящикам и упёрся в Веру.
— Мне доложили, что часть груза была утрачена при переправе, — сказал он, и в его голосе прозвучала стальная нотка. — Это так?
— Да, — тихо ответила Вера, чувствуя, как по спине пробегает холодок, не связанный с морозом. — Один ящик. При бомбёжке. Я…
— Вы предпочли спасти ребёнка, — перебил её майор, и в его глазах мелькнуло что-то нечитаемое. — Это зафиксировано в рапортах. Благородно. Но груз имел государственное значение. Его утрата — ЧП. Почему не доложили официально сразу по прибытии?
В сарае повисла тяжёлая пауза. Даже дети затихли, чувствуя исходящую от незнакомца угрозу.
— Мы… — начал профессор, но майор резким жестом остановил его.
— Я не к вам. Товарищ Орлова несёт персональную ответственность.
Вера выпрямилась. Внутри всё сжалось в комок страха, но снаружи она оставалась спокойной.
— Я готова нести ответственность. Но спасённая жизнь — тоже государственное достояние. И оставшаяся часть коллекции сохранена. Мы сделали всё возможное.
Майор медленно прошёлся вдоль ящиков, постукивая пальцем по дереву.
— Всё возможное? — он бросил взгляд на заиндевевшие стены, на жалкую буржуйку, на исхудавшие лица. — Груз требует особых условий. Температурный режим, влажность. Здесь ничего этого нет. Всхожесть могла быть потеряна. Фактически, государственное имущество находится под угрозой полной утраты.
Он подошёл к столу, где лежали аккуратные конверты с семенами из личного планшета Веры. Его взгляд упал на ту самую консервную банку с зелёным ростком.
— И это что? Несанкционированные опыты? Хранение образцов в неподобающей таре?
— Это… это для детей, — с трудом выговорила Вера, понимая, насколько это звучит слабо и непрофессионально.
— Для детей, — с лёгкой, леденящей душу усмешкой повторил майор. Он помолчал, изучая её испуганное, но упрямое лицо, потом перевёл взгляд на детей, которые смотрели на него с животным страхом. — Мне доложили, что вы взяли на себя опеку над несовершеннолетними. Это героически. Но ваша основная задача — груз. Он в опасности. Я вынужден изъять его для передачи более компетентным лицам.
Слова прозвучали как приговор. Вера почувствовала, как земля уходит из-под ног. Забрать семена? Теперь? После всего, что они пережили? Это означало бы, что всё — смерть Матрёны, ледяная вода Волги, гибель Анны, голод и холод — было напрасно.
— Нет! — вырвалось у неё, и в голосе впервые прозвучала отчаянная, неконтролируемая нота. — Вы не можете! Они… они должны быть высажены здесь! Весной! Это приказ!
— Приказы имеют свойство меняться, — холодно парировал майор. — В условиях военного времени…
— В условиях военного времени именно это и есть наш фронт! — неожиданно для себя крикнула Вера. Она шагнула вперёд, закрывая собой ящики, словно защищая живых существ. — Вы видите эти семена? Это не просто зёрна! Это будущий хлеб! Будущие сады! Это то, за что мы воюем! Если мы их потеряем, мы проиграем, даже победив! Поймите же!
Она задыхалась, готовая расплакаться от бессилия и ярости. Профессор молчал, понимая, что любое слово может только навредить. Дети плакали тихо, испуганно.
Майор Глухов смотрел на неё. Его каменное лицо не выражало никаких эмоций. Он медленно надел перчатки.
— Ваш энтузиазм понятен, товарищ Орлова. Но я должен выполнять приказы. Завтра будет прислана машина. Груз будет подготовлен к отправке. Вы же… будете ждать решения по вашему вопросу.
Он развернулся и вышел, оставив за собой тяжёлую, гнетущую тишину.
Дверь закрылась. Вера, вся дрожа, опустилась на ящик. Сердце бешено колотилось. Она проиграла. Всё было напрасно.
— Что же нам делать? — прошептал профессор, и в его голосе звучало отчаяние.
Вера не отвечала. Она смотрела на зелёный росток в банке, такой хрупкий и беззащитный. Он был символом жизни, которую кто-то всегда пытается сорвать, вытоптать, отнять.
И вдруг в её памяти с болезненной ясностью всплыло лицо Элиры. И её слова: «Дар земли… Он будет молчать. Молчать очень долго. Пока не придёт его час…»
Его час ещё не пришёл. Его пытались отнять до срока.
Она подняла голову. В её глазах, ещё минуту назад полных слёз, загорелся новый, решительный огонь. Огонь отчаяния, переплавляемый в стальную волю.
— Ничего, — тихо, но твёрдо сказала она. — Мы ничего не отдадим.
— Но как? — растерянно спросил профессор. — Он же уполномоченный! Он приедет с солдатами!
Вера посмотрела на него, а потом на детей.
— Мы спрячем их, — сказала она. — Мы спрячем их так, чтобы никто и никогда не нашёл. Пока не придёт их час.
Она встала и подошла к ящикам. Её руки уже не дрожали. «Дар молчащей земли» должен был смолкнуть ещё глубже. Уйти в подполье. И она знала, где его можно спрятать. Где его хранила сама земля.
Она вспомнила о Абае. О его молчаливой мудрости. О том, что он один понимал истинную ценность их «зёрнышек, которые нельзя съесть». Он знал все тайны этой степи. Все её молчаливые секреты.
Цена за спасение дара снова возросла. Теперь это был прямой конфликт с системой. Но иного выхода не было.
***
Решение было безумным. Отчаянным. И единственно возможным.
Едва за дверью затихли шаги майора, в сарае поднялась тихая паника. Профессор Иванов ходил взад-вперед по земляному полу, размахивая руками, его обычно спокойное лицо было искажено гримасой ужаса.
— Это самоубийство, Вера Николаевна! Неповиновение уполномоченному особого отдела! Нас всех могут… — он не договорил, но все поняли, что стоит за этим многоточием. Тюрьма. Лагерь. Расстрел.
— Они заберут семена, Пётр Игнатьевич! — твёрдо, с какой-то новой, стальной интонацией в голосе, сказала Вера. Она уже не была той растерянной интеллигентной женщиной. Голод, холод, смерть и ответственность выковали из неё другого человека. — Они погрузят их в машину, и мы больше никогда их не увидим. Они пропадут в каких-то складах, сгниют, их растащат. Всё будет напрасно. Всё.
— Но что мы можем сделать? — почти простонал профессор.
— Мы можем спрятать их. Сейчас же. Пока темно, — Вера уже действовала. Она сдернула с нар старую, прожжённую буржуйкой дерюгу и стала счищать с пола в углу солому и мусор. — Здесь, под полом. Дети, ищите палку, что-то, чем можно копать!
Серёжа и Лида, напуганные, но подчинённые её новой, властной энергии, засуетились. Профессор, видя её решимость, с тяжёлым вздохом присоединился. Сомнения были роскошью, которую они не могли себе позволить.
Земляной пол в сарае был утоптан до твёрдости камня. Они ковыряли его обломком кирпича, железной щепой, голыми руками. Пальцы быстро стёрлись в кровь, но они не останавливались. Адреналин и отчаяние давали им силы, которых, казалось, уже не оставалось.
Через несколько часов изнурительной работы они вырыли неглубокую, но достаточно просторную яму. Вера, не колеблясь, стала укладывать на дно самые ценные, самые редкие образцы из своего планшета — те, что были плодом многолетней работы её отца. Потом — часть ящиков из основной коллекции, самые важные, с маркировкой «Уникальный образец».
— Остальное оставим, — сказала она, задыхаясь. — Иначе они заподозрят. Пусть думают, что это и есть всё.
Закончив, они засыпали яму землёй, утрамбовали ногами, закидали обратно соломой и мусором, разровняли дерюгу. Следы работы были заметны, но в полумраке сарая, да ещё и под слоем грязи, их можно было принять за естественные неровности пола.
Они только закончили, когда в дверь постучали. Все вздрогнули, обернулись. На пороге снова стоял Абай. На этот раз он не молчал. Его лицо было напряжённым.
— К вам человек в форме ходил? — спросил он прямо, без предисловий.
— Да, — выдохнула Вера. — Он хочет забрать семена. Завтра.
Абай молча кивнул, его мудрые глаза окинули сарай, заметили свежие следы на полу, перепачканные землёй руки и лица. Он всё понял без слов.
— Глупов? — произнёс он фамилию майора с лёгким презрением. — Он как шакал. Ищет, где плохо пахнет, чтобы поживиться. Ему не семена нужны. Ему нужна причина для отчёта. Чтобы показать, как он работает.
— Что нам делать? — в голосе Веры впервые прозвучала мольба.
Абай помолчал, глядя куда-то вдаль, словно советуясь с самой степью.
— Он приедет утром. С солдатами. Они будут всё обыскивать. Ваша яма — плохая. Они найдут.
Вера почувствовала, как подкашиваются ноги. Всё напрасно?
— Но… — начала она.
— Но есть место получше, — перебил её старик. — Место, которое знаю только я. Древнее место. Хранилище. — Он посмотрел на них. — Если доверите.
Доверить? У них не было выбора. Вера кивнула.
Работа закипела с новой силой. Теперь они выкапывали только что спрятанные ящики и образцы. Абай принёс два больших дерюжных мешка. Всё ценное было быстро и аккуратно упаковано. Старик взвалил один мешок на свои тощие, но крепкие плечи, второй взял на себя профессор, к удивлению Веры, нашедший в себе силы.
— А дети? — спросила Вера, глядя на Серёжу и Лиду.
— Возьмём с собой, — сказал Абай. — Оставлять одних нельзя.
Они выскользнули из сарая в кромешную тьму. Метель стихла, но мороз сковал землю, и снег хрустел под ногами с таким грохотом, что Вере казалось, их слышно на другом конце совхоза. Абай шёл впереди, безошибочно находя дорогу в непроглядной ночи. Они шли через спящий посёлок, потом углубились в степь.
Вера, держа за руки детей, шагала следом, и ей казалось, что они пересекают не просто заснеженную равнину, а границу между мирами. Миром приказов и отчётов и миром тихой, древней мудрости, который хранил такие люди, как Абай.
Наконец, они остановились у подножия невысокого холма, почти полностью скрытого снегом. Абай откинул лопатой сугроб, обнажив вход в небольшую пещеру — скорее, даже расщелину в камне, прикрытую козырьком из промёрзшей земли.
— Здесь, — коротко сказал он. — Мои предки хранили здесь зерно в голодные годы. Земля сухая. Никто не найдёт.
Они вдвоём с профессором затащили мешки внутрь. Абай что-то пробормотал на своём языке, касаясь рукой камня у входа — старый охранный знак.
Обратный путь казался ещё дольше. Дети, измождённые холодом и страхом, почти спали на ходу. Веру трясло от нервной дрожи. Они сделали это. Они переиграли систему. Но цена этой победы была ещё неизвестна.
Вернувшись в сарай, они попытались уничтожить все следы своих сборов. Вымели пол, легли спать, притворяясь, что ничего не случилось. Но сон не шёл. Каждый скрип саней на улице, каждый окрик заставлял их вздрагивать.
Утром, как и предсказывал Абай, подкатила машина. С ней был майор Глухов и два бойца с винтовками. Обыск был быстрый и поверхностный. Майор с презрением окинул взглядом оставшиеся ящики, полистал бумаги профессора.
— Это всё? — спросил он у Веры.
— Это всё, что удалось спасти, товарищ майор, — твёрдо ответила она, глядя ему прямо в глаза.
Он что-то записал в блокнот, развернулся и ушёл, даже не взглянув на детей. Машина уехала.
Они стояли молча, слушая, как стихает звук мотора. Угроза миновала. Они победили.
Но когда Вера посмотрела на опустевшие ящики, на испуганные лица детей, на осунувшегося профессора, она не чувствовала триумфа. Она чувствовала лишь ледяную пустоту и тяжесть нового груза — груза тайны и страха.
«Дар молчащей земли» теперь был спрятан. Он молчал в своей древней пещере. И его молчание стало ещё глубже. Ещё страшнее. И Вера знала, что до его часа — часа посадки — им предстоит прожить ещё долгие месяцы лжи, страха и ожидания.
Она подошла к консервной банке. Зелёный росток, их символ надежды, за ночь почернел и сник от холода.
***
Тишина, наступившая после отъезда майора, была звенящей и гнетущей. Они выиграли битву, но война за выживание продолжалась. Украденные из-под носа у системы, семена теперь были надёжно упрятаны в древней пещере, известной лишь Абаю. Но это означало, что они были недоступны и для них. Нельзя было проверить их состояние, нельзя было порадоваться их сохранности. Они существовали как призрак, как идея, которая могла быть утрачена в любой момент без их ведома.
Зима достигла своего пика. Морозы стояли такие, что замёрзшая дыханием влага на стенах сарая не таяла даже днём. Буржуйка пожирала последние щепки и хворост, почти не давая тепла. Голод стал их вечным, неотступным спутником, тошнотворным и всепоглощающим. Пайки, которые приносил Абай, были каплей в море. Они делили каждую крошку, каждую ягодку кураги на четверых.
Дети слабели на глазах. Лида снова перестала говорить, её кашель, подхваченный ещё во время болезни матери, стал глуше и чаще. Серёжа, пытаясь быть взрослым, молча терпел, но его глаза были огромными и полными немого вопроса: «Почему?»
Профессор Иванов с каждым днём угасал. Он почти не вставал с нар, бормоча что-то о температурных режимах и всхожести. Его учёный разом, его крепость, рушилась под натиском голода и холода. Вера видела, как тускнеют его глаза, и понимала — он сдаётся.
Она же, наоборот, нашла в себе какие-то неведомые доселе резервы. Материнский инстинкт, ответственность за спрятанное сокровище и просто яростное, животное желание жить заставляли её двигаться. Она находила силы ходить в посёлок, выменивать у местных жителей на свои последние тряпки немного еды или дров. Она растирала детей снегом, когда у них начинался озноб, часами сидела с ними, рассказывая им те самые сказки о цветущих садах, в которые уже почти не верила сама.
Она стала мостом между миром живых и миром умирающих. И этот мост с каждым днем всё сильнее раскачивался под ураганным ветром отчаяния.
Как-то раз, вернувшись с пустыми руками из посёлка (никто уже ничего не хотел менять), она застала в сарае Абая. Он сидел на ящике рядом с нарой профессора и что-то тихо говорил ему на своём языке. В руках старика был маленький глиняный горшочек с дымящимся бульоном — невероятная роскошь.
— Он совсем плох, — без предисловий сказал Абай, кивая на профессора. — Дух его уходит. Ему нужна настоящая еда. И тепло. Иначе не выживет.
Вера молча опустила голову. Она знала это. Но где взять и то, и другое?
— Твои зёрна… — продолжил Абай, и Вера вздрогнула. — Они спрятаны. Но они не спасают жизнь сейчас. Они мёртвый груз.
— Они — будущее, — хрипло прошептала Вера, сама уже не веря в это.
— Будущее настанет только для живых, — мудро парировал старик. — Иногда нужно накормить живущих, чтобы было кому вспахать поле для будущего.
Он встал и подошёл к выходу.
— Я сделал, что мог. Остальное — не в моей власти.
После его ухода Вера насильно влила в профессора несколько ложек горячего бульона. Он проглотил почти без сознания. Потом она накормила детей. Себе не оставила ни капли.
Ночью Пётр Игнатьевич скончался. Тихо, почти незаметно, как угасает свеча на ветру. Он просто перестал дышать.
Вера не плакала. Слёзы, казалось, замерзли у неё внутри. Она сидела рядом с его телом, держала за руки испуганных детей и смотрела в одну точку. Профессор был последним взрослым, связью с её прошлой, нормальной жизнью. Теперь она осталась совсем одна. С двумя чужими детьми в ледяном аду. С тайной, которая могла уничтожить их всех. С грузом ответственности, который был ей не по силам.
Утром она пошла к директору совхоза. Тот, узнав о смерти, лишь развёл руками.
— Хоронить негде. Земля как камень. Да и не до того. Отнесёте в степь. Волки… сами разберутся.
Эти слова добили её окончательно. Она вернулась в сарай, посмотрела на тело учёного, отдавшего жизнь за идею, которую он так и не увидел воплощённой, и на детей.
И тогда в ней что-то надломилось. Тот самый мост рухнул. Она опустилась на землю у нар, обхватила голову руками и завыла. Это был не плач, а именно животный, горловой вой, полный такого отчаяния и безысходности, что дети в ужасе прижались к стене.
Она выла о всех. О погибшей Матрёне. Об утонувшем ящике. О смерти Анны. О профессоре. О своём замороженном, никому не нужном долге. О тех семенах, которые лежали в пещере и за которые уже заплачено слишком многоми жизнями.
Она не знала, сколько времени прошло. Когда она подняла голову, глаза её были сухими и пустыми. Внутри не осталось ничего. Ни страха, ни надежды, ни даже отчаяния. Одна лишь ледяная, безразличная пустота.
Она подошла к профессору, накрыла его лицо тряпьём. Потом взяла за руки детей.
— Всё, — сказала она глухим, безжизненным голосом. — Всё кончено. Мы не выживем.
Она вела их по снежной степи, не зная куда и зачем. Просто шла, подчиняясь последнему инстинкту — двигаться. Дети шли за ней покорно, безмолвно.
Они дошли до той самой пещеры, где были спрятаны семена. Вера остановилась у входа, смотря на занесённый снегом камень. Здесь лежало будущее. Будущее, которое она ненавидела в эту минуту. Оно отняло у неё всё.
Она схватила обломок замёрзшей глины и с силой швырнула его в камень.
— Нате! — крикнула она в ледяную пустоту степи, и её голос сорвался на истерический хрип. — Забирайте! Они вам нужнее, чем нам! Мы умираем! Вы слышите? Мы умираем!
Её крик затерялся в завывании ветра. Степь молчала. Молчала и пещера. Молчали семена. «Дар молчащей земли» безразлично взирал на её отчаяние.
Вера опустилась на колени в снег и закрыла лицо руками. Она проиграла. Окончательно и бесповоротно.
И вдруг она почувствовала, как к ней прижалось маленькое, тёплое тельце. Это была Лида. Девочка обняла её за шею и прошептала своё первое за долгое время слово:
— Мама…
А потом к ней прижался Серёжа. Молча, просто прижался, доверяя ей своё последнее тепло.
Они были живы. Они — её дети. И они верили в неё, когда она уже не верила в себя.
Медленно, словно сквозь толщу льда, до её сознания стало доходить простое и страшное открытие. «Дар молчащей земли» уже был не в пещере. Он был здесь, с ней. В этих двух худющих, полумёртвых детях. Они и были тем самым будущим, ради которого всё затевалось. Самая дорогая плата, которую она уже заплатила — своей душой, своими силами, своей прежней жизнью — была внесена за них.
Она поднялась с колен. Подобрала детей. Развернулась и пошла обратно к сараю. Шаг её был твёрдым. В её опустошённой души не осталось места страху и сомнениям. Осталась лишь ясная, холодная решимость.
Она должна была выжить. Ради них. Чтобы её плата не оказалась напрасной.
ПРОДОЛЖЕНИЕ В ГЛАВЕ 4 (Будет опубликована в 17:00 по МСК)