Выбор между плохим и очень плохим всегда пахнет гарью и ледяной водой. Вера, онемевшими от холода пальцами, разжимала хватку и смотрела, как ящик с семенами – часть её отца, её жизни, её долга – уходит на дно Волги. А в это время её другие руки, не слушающиеся, одеревеневшие, выталкивали на лёд маленькое, хрупкое тело спасённой девочки. «Дар воды» забрал своё. И отнял последние силы.
Другой берег встретил их не спасением, а новой реальностью войны — разбитыми причалами, оборванными проводами, уставшими до предела людьми и нескончаемым потоком таких же, как они, — грязных, обмороженных, с пустыми глазами. Воздух гудел от отдалённой канонады и пролетающих снарядов.
Рану Веры — неглубокую, но болезненную — перевязал санитар на перевязочном пункте, развёрнутом в полуразрушенном сарае. Плечо горело, но физическая боль была ничтожной по сравнению с душевной. Образ ящика, уходящего на дно Волги, стоял перед глазами, не давая покоя.
Они с Артёмом, Катей и её матерью, которую звали Ольга, стояли у бревенчатой стены, не зная, что делать дальше. Лейтенант должен был найти штаб, доложить о ситуации, определить дальнейшее распределение. Вера должна была… А что должна была она? Её миссия провалилась. Две трети бесценной коллекции утрачены навсегда.
— Я должен идти, — сказал Артём, прерывая её тягостные размышления. Его лицо было серьёзным. — Вас определят в эвакопункт, потом — в тыл. Выжили. Это главное.
Ольга, всё ещё кашляющая ледяной волжской водой, молча кивнула, прижимая к себе спасённую дочь. Катя смотрела на Веру большими, полными благодарности глазами.
— Спасибо вам, Вера Николаевна, — прошептала Ольга. — За всё. Я вам жизнью обязана.
Вера лишь молча кивнула. Эти слова были одновременно и бальзамом, и ядом. Да, она спасла жизнь. Но ценой потери будущего. Она чувствовала себя предательницей — предательницей дела своего отца, коллег, оставшихся в блокадном Ленинграде, предательницей самого себя.
Артём, поправив окровавленную повязку на виске, уже собрался уходить, как вдруг его окликнул тот самый старший сержант с переправы. Он подбежал к ним, запыхавшийся, его лицо было озабоченным.
— Товарищ лейтенант! С вами агроном? — он посмотрел на Веру.
— Да, — насторожился Артём. — А что?
— Начальник эвакопункта просит к себе. Срочно. По вашему вопросу.
Они переглянулись. Какой ещё вопрос? Вера с горькой иронией подумала, что теперь ей придётся отчитываться за утерю государственного имущества.
Их провели в тесную комнатуку, служившую кабинетом. За столом, заваленным бумагами, сидел немолодой уже майор с умными, усталыми глазами. Он поднял на них взгляд.
— Орлова? — спросил он напрямую. — С Павловской станции?
— Так точно, — ответила Вера, внутренне сжимаясь.
— Капитан Семёнов, начальник эвакопункта, — представился он. — Мне только что передали радиограмму из штаба фронта. Вашу радиограмму.
Вера и Артём переглянулись с недоумением.
— Какую радиограмму? — не понял лейтенант.
— Ту, что вы передали с экипажем того самого ТБ-3, — пояснил Семёнов. — Лётчики, после посадки, связались со своими. Они доложили о группе беженцев с агрономом, везущим коллекционные семена. Штаб заинтересовался. Оказывается, ваш груз входит в список стратегически важных грузов, подлежащих спасению в первую очередь.
Вера остолбенела. Она и не думала ни о каких радиограммах.
— Но… я ничего не передавала, — растерянно проговорила она.
— Передавала, — вдруг тихо сказал Артём. Все взгляды обратились на него. Он смотрел в окно, на хмурое небо, и в его глазах светилось странное понимание. — Точнее, передали за нас. «Железная клетка». Экипаж самолёта. Они увидели нас с воздуха, когда садились. Доложили куда следует. Это и был «путь», который она указала. Не просто к переправе. А к людям, которые знают о важности нашего груза.
В комнате повисло молчание. Капитан Семёнов с интересом посмотрел на лейтенанта, потом на Веру.
— Так вы агроном Орлова? И семена при вас?
Вера машинально потянулась к планшету на своей груди.
— Часть семян, — голос её дрогнул. — Один ящик я… потеряла при бомбёжке на переправе.
Она ждала упрёков, гнева. Но капитан лишь тяжело вздохнул.
— Война. Потери неизбежны. Но то, что спасено — бесценно. Ваша задача — доставить эти семена в пункт назначения. В Среднюю Азию. Вам будет предоставлен транспорт и сопровождение.
Вера не могла поверить своим ушам. Её миссия была не окончена. Она получила второй шанс.
— А эти люди? — она кивнула на дверь, за которой остались Ольга с Катей. — Они со мной. И лейтенант… он…
— Лейтенант Соболев получит новое назначение, — чётко сказал Семёнов. — А женщина с ребёнком будут эвакуированы в тыл по общему порядку.
Артём встретился с Верой взглядом. В его глазах она прочитала то же, что чувствовала сама — за короткое время они прошли через ад и стали друг для друга опорой. Теперь их пути должны были разойтись.
— Я… — начала Вера, но слова застряли в горле.
— Выполняйте свой долг, товарищ агроном, — тихо, но твёрдо сказал Артём. — Доставьте семена. Это важнее.
Капитан Семёнов что-то записал в блокнот.
— Машина будет готова через час. Вас отвезут на станцию погрузки. Лейтенант, пройдёмте со мной для оформления документов.
Артём кивнул Вере, взгляд его был тёплым и ободряющим, потом развернулся и вышел вслед за капитаном. Дверь закрылась.
Вера осталась одна в маленькой комнате. Она прикоснулась к планшету. Внутри хрустели пакетики с семенами — те, что были спасены ценой другого ящика, ценой её сил, ценой крови. Это была уже не просто коллекция. Это была её личная война. Её долг.
И где-то впереди, в далёком тылу, её ждал третий дар — дар молчащей земли. И она теперь с ужасом и надеждой думала о той цене, которую он потребует.
***
Час пролетел как одно мгновение. Грузовик-полуторка, пробитый осколками, но на удивление исправный, уже ждал её у разрушенного склада. Водитель — молчаливый узбек с усталыми глазами — лишь кивнул, указывая на кузов.
— Садись, сестра. Ехать далеко.
Вера забралась в кузов, устроившись на ящиках с какими-то казёнными грузами. Она сжала в руках свой планшет, словно это был её последний якорь в бушующем море войны. Из её поля зрения исчезли знакомые лица: Ольга с Катей растворились в потоке беженцев, направляемых к эшелонам, Артём ушёл в неизвестность, чтобы получить новое назначение.
Она осталась одна. Снова одна.
Грузовик тронулся, подпрыгивая на колдобинах разбитой дороги. Вера смотрела на уходящий за горизонт берег Волги, на тёмную полосу воды, скрывшую навсегда часть её прошлого и её надежд. Боль в плече стала тупой, ноющей, напоминая о цене, которую она уже заплатила.
Они ехали несколько часов. Сначала по разбитым просёлкам, объезжая разрушенные деревни, потом выехали на более-менее сохранившееся шоссе. Вокруг тянулись бесконечные поля, припорошенные снегом, голые перелески. Война ещё не докатилась сюда в своей самой ужасной форме, но её дыхание чувствовалось во всём: в сожжённых на обочине грузовиках, в одиноких фигурах женщин и стариков, копошащихся на огородах у самых домов, в тревожной тишине, нарушаемой лишь рокотом их мотора.
Вера дремала, укачиваемая дорогой, но сон был тревожным. Ей снилась Элира. Цыганка стояла у своего разбитого вагона, но теперь она была одета не в цветастые юбки, а в тёмное, похожее на траурное, одеяние. В руках она держала не гармошку, а пригоршню земли. Она молча протягивала её Вере, и та, во сне, с ужасом понимала, что земля эта — не простая. Она была холодной, как лёд, и тяжёлой, как свинец, и в ней что-то шевелилось.
— Дар… — шептала Элира, и её голос был похож на скрип веток. — Дар молчащей земли… Он ждёт…
Вера проснулась от резкого толчка. Грузовик остановился. Стемнело. Водитель, постучав по кабине, крикнул:
— Станция! Выходи! Ищи свой эшелон!
Она выбралась из кузова, едва разгибая затекшие ноги. Перед ней был огромный, заполненный до отказа железнодорожный узел. Десятки составов стояли на путях, окружённые морем людей. Крики, плач детей, рёв скота, который везли в эвакуацию, команды военных — всё сливалось в оглушительный, хаотичный гул. Воздух был густым от пара паровозов и запаха дыма, пота и страха.
Она стояла, потерянная, не зная, куда идти и кого спросить. Её скромный планшет с семенами казался ничтожной песчинкой в этом человеческом муравейнике.
— Орлова? Вера Орлова? — вдруг раздался рядом молодой голос.
К ней пробился юноша в форме железнодорожника, с озабоченным лицом.
— Вас ждут! Идёмте быстрее!
Он, не объясняя ничего, повёл её через толпу, ловко лавируя между людьми и телегами. Наконец, они подошли к товарному составу. Один из вагонов, не теплушка, а обычный товарняк, с наглухо закрытой дверью, выделялся из общего ряда. У него стоял часовой с винтовкой.
— Входите, — сказал железнодорожник, пододвигая небольшой трап. — Вагон спецназначения. Для вас и вашего груза.
Вера, удивлённая такой заботой, взобралась внутрь. Вагон был забит ящиками и мешками, но в углу было оборудовано нечто вроде узкого лежака. Здесь уже находилось несколько человек — пожилой мужчина с интеллигентным лицом, молодая женщина и двое детей.
— Новый пополнение? — поднялся навстречу мужчина. Он представился: — Профессор Иванов, ботаник. Из Никитского сада. А это Анна с детьми, жена моего коллеги… который не успел…
Он не договорил, но Вера поняла. Они все были здесь по одному делу — спасти то, что нельзя было потерять.
— Вера Орлова, Павловская станция, — представилась она, чувствуя, как внутри что-то отпускает. Она была не одна.
— Мы знаем, — кивнул профессор. Его глаза были печальными, но в них горел учёный интерес. — Семёнов по рации сообщил. Вы чудом спаслись. Часть коллекции утрачена?
Вера молча кивнула, сжимая планшет.
— Жаль, — искренне вздохнул Иванов. — Но то, что спасено — должно быть сохранено любой ценой. Этот вагон — наша крепость. Его довезут до места без пересортировок и разгрузок. Мы — его хранители.
В эту минуту дверь вагона с грохотом задвинули, и из щели послышался звук запирающегося на замок засова. Они оказались в замкнутом пространстве, в компании незнакомых людей, с единственной целью — довезти драгоценный груз.
Поезд дёрнулся и медленно, со скрипом, тронулся в путь. Вера присела на лежак, прислонившись к холодной стенке. Она смотрела на своих новых спутников, на ящики с надписями «Никитский ботанический сад», «Главный ботанический сад АН СССР». Она была частью чего-то большего. Великой, тихой битвы за будущее.
«Дар молчащей земли»… Теперь она начала понимать. Эти ящики, эти семена — и есть он. Молчащий, скрытый от всех, терпеливо ждущий своего часа под замком в тёмном вагоне. Он уже спасал многих — давал им работу, смысл, укрытие от войны. Но какую цену он потребует от неё лично?
Поезд набирал скорость, увозя их на восток, в неизвестность. Вера закрыла глаза, прислушиваясь к стуку колёс, который отбивал один и тот же ритм: «Цена… цена… цена…»
***
Стук колёс стал монотонным, почти гипнотическим. В полумраке товарного вагона, освещённого лишь одной керосиновой лампой, подвешенной к потолку, время потеряло свою привычную упругость. Они ехали уже несколько дней, останавливаясь на мелких полустанках, где их вагон отцепляли и загоняли в тупик, подальше от посторонних глаз. Двери открывали лишь для того, чтобы передать скудный паёк — чёрный хлеб, кипяток, иногда жидкую пшённую кашу.
Вера, профессор Иванов и Анна с детьми — семилетним Серёжей и пятилетней Лидочкой — постепенно стирали границы незнакомства. Сближала их не только общая миссия, но и тягостная неизвестность, растянутая на тысячи километров.
Профессор Иванов, Пётр Игнатьевич, оказался удивительным собеседником. В его рассказах о крымских розах, о селекции винограда, о поисках морозоустойчивых сортов не было и тени пораженчества. Наука была его крепостью, и он уводил туда своих спутников, спасая их от гнетущих мыслей.
— Вот увидите, Вера Николаевна, — говорил он, поправляя очки. — После войны наши сады будут цвести с новой силой. Эти семена — не просто образцы. Это генетический код будущего изобилия. Каждое зёрнышко здесь — это потенциальный сад, целая плантация, которая накормит тысячи людей.
Анна, тихая, всегда немного испуганная женщина, целыми днями возилась с детьми, стараясь создать им подобие уюта в холодном вагоне. Она рассказывала им сказки, тихо пела колыбельные. Её муж, коллега Иванова, погиб при бомбёжке в первые дни войны, и она цеплялась за детей и за этот вагон как за последний шанс на выживание.
Дети сначала дичились Веру, но скоро привыкли. Маленькая Лидочка, в частности, привязалась к ней, часто подходила и молча совала ей в руку какую-нибудь тряпичную куклу или гладила её перевязанное плечо.
— Тебе больно? — как-то раз спросила она своими огромными, серьёзными глазами.
— Уже нет, — улыбнулась Вера. — Почти прошло.
Это была неправда. Рана болела, особенно по ночам, напоминая о ледяной воде Волги. Но боль была лишь фоном. Гораздо сильнее была боль душевная — та самая, о которой предупреждала Элира. Она приходила к Вере тихими вечерами, когда вагон погружался в тревожный сон, а стук колёс становился похож на навязчивый стук в дверь её совести.
Она видела лицо Матрёны. Слышала хруст ящика, уходящего под воду. Снова и снова переживала тот ужасный миг выбора. Спасла ли она ребёнка? Да. Но предала ли она память отца, доверившего ей коллекцию? Тоже да. Эта мысль разъедала её изнутри.
Как-то ночью, не в силах уснуть, она осторожно, чтобы не разбудить детей, открыла свой планшет. При свете коптилки она разложила на коленях аккуратные конвертики с семенами. «Яблоня домашняя, сорт “Павловская жемчужина”». «Груша лесная, образец № 178». «Слива…». Каждое название, каждый номер был ей знаком, как собственное имя. Она помнила, как отец, знаменитый селекционер Николай Орлов, с любовью рассказывал о каждом из этих растений, как он мечтал о новых, устойчивых к болезням сортах, которые покончат с голодом.
Она спасла это. Но она потеряла другое. И это «другое» не давало ей покоя.
— Не стоит корить себя, — тихо прозвучал рядом голос Петра Игнатьевича. Профессор тоже не спал. Он сидел на своём ящике, закутавшись в плед, и наблюдал за ней. — На войне всегда приходится выбирать. И всегда этот выбор — между плохим и очень плохим. Вы выбрали жизнь. Это единственный правильный выбор.
— Но я… — голос Веры сорвался. — Я могла бы попытаться спасти и то, и другое. Я…
— И погибла бы сама, и ребёнка бы не спасла, и семена всё равно бы утонули, — мягко, но неумолимо возразил профессор. — Вы агроном. Вы знаете закон сохранения энергии. Ничто не берётся из ниоткуда. За всё надо платить. Вы заплатили частью коллекции за жизнь человека. Это высшая математика души, Вера Николаевна. И вы решили её правильно.
Он помолчал, глядя на её дрожащие руки, сжимающие конвертики.
— Ваш отец… он бы вас понял. Гордился бы вами.
Эти слова, сказанные тихим, уверенным голосом в темноте товарного вагона, стали для Веры тем самым бальзамом, в котором она так нуждалась. Она не заплакала. Она просто глубоко вздохнула, впервые за долгие дни чувствуя, что камень на душе сдвинулся с места.
— Спасибо, Пётр Игнатьевич, — прошептала она.
— Спите, — сказал профессор. — Завтра будет новый день. И нам понадобятся силы. Помните, наша задача — не просто довезти этот груз. Наша задача — сохранить его. А для этого нужно сохранить себя.
Вера аккуратно упаковала семена обратно в планшет, прижала его к груди и прилегла. Стук колёс уже не казался ей таким зловещим. Он был просто дорогой. Дорогой на восток. Дорогой к молчащей земле, которая ждала своего часа.
Она не знала, что впереди, в бескрайних степях Казахстана, их уже ждал новый вызов. Более страшный, чем бомбёжки и ледяная вода. Вызов, который потребует от них не подвигов, а нечеловеческого, тихого терпения. И новой платы.
***
Путь на восток оказался долгим и изматывающим. Неделя в тряском, холодном вагоне слилась в одно сплошное, серое полотно, на котором лишь изредка появлялись пятна коротких остановок, скупой еды и тревожного сна. Пейзаж за дощатыми стенками медленно менялся: бескрайние заснеженные степи Казахстана сменились желтовато-коричневыми, холмистыми равнинами, почти лишёнными признаков жизни.
Наконец, состав, сбавив ход, с грохотом и скрежетом замер на огромной, забитой до отказа станции. Воздух, ворвавшийся в щели вагона, был сухим, пыльным и полным чужих запахов — кулинарных специй, дыма, овечьей шерсти и пота.
Дверь с грохотом отодвинули. На ослепительно ярком солнечном свету силуэт фигуры того же самого молодого железнодорожника.
— Арысь! — крикнул он, чтобы перекрыть гам станции. — Конечная для вас! Выгружайтесь! Груз будет сопровождаться дальше на подводах!
Они выбрались наружу, щурясь от непривычного света. После полумрака вагона мир казался слишком ярким, шумным и огромным. Платформа кипела жизнью, но это была совсем другая жизнь — не знакомая им, российская, а азиатская, пестрая, шумная. Здесь говорили на гортанном языке, носили тюбетейки и цветастые халаты, торговали лепёшками и сушёными фруктами.
Их вагон стоял в стороне от основных путей. К нему уже подали несколько арб — высоких, двухколёсных повозок, запряжённых тощими, выносливыми лошадками. Возницы — смуглые, молчаливые казахи — с любопытством разглядывали нежданных гостей с севера.
Профессор Иванов, взяв на себя роль старшего, начал переговоры с подошедшим к ним уполномоченным из местного совета — щуплым, очень занятым мужчиной в кожаной тужурке.
— Груз будет доставлен в совхоз имени Фрунзе, — тараторил уполномоченный, сверяясь с бумагами. — Там вам выделят помещение под временный стационар. Разместитесь, организуете работу. В общем, обустраивайтесь.
— А жильё? — спросила Вера, глядя на испуганное лицо Анны и её детей. — Для женщин и детей?
Уполномоченный махнул рукой, указывая на глинобитные домики на окраине посёлка.
— Места в общежитии найдутся. Теснота, конечно, но война. Все терпим.
Началась разгрузка. Ящики с семенами и гербариями бережно передавались с рук на руки и укладывались на арбы. Работа спорилась, но Вера заметила, как возницы скептически поглядывают на их «богатство». Для них, жителей степей, видевших главное богатство в скоте, эти ящики с зёрнышками должны были казаться странной и бесполезной затеей.
Через пару часов караван тронулся в путь по пыльной, разбитой дороге, уходящей в бескрайнюю, выжженную солнцем степь. Солнце палило нещасно, совсем не по-осеннему. Дети быстро заскучали и начали капризничать. Анна пыталась их успокоить, но её собственное лицо было испуганным и потерянным.
Совхоз имени Фрунзе оказался не большим хозяйством, а скорее, группой саманных домиков вокруг конторы и небольшого клуба. Их встретил директор — усталый, озабоченный мужчина, у которого, как казалось, на плечах был весь голодный и неустроенный тыл.
— Помещение под лабораторию? — переспросил он, когда Пётр Игнатьевич изложил ему свои потребности. — Да какая там лаборатория… Есть сарай бывший под зерно. Пустой. Крыша течёт, но стены целые. Можете там. А насчёт пайков… — он развёл руками. — С питанием туго. Очень туго. Сами знаете, всё на фронт.
Их привели в тот самый сарай на окраине совхоза. Это было длинное, низкое сооружение из глины и камыша, с земляным полом и одним маленьким зарешёченным окошком. Внутри пахло пылью, мышами и старой соломой.
Вера, профессор и Анна молча осмотрели своё новое «убежище». После вагона оно показалось им почти просторным, но вид его был более чем удручающим.
— Ну что ж, — первым нарушил молчание Пётр Игнатьевич, снимая очки и протирая их платком. — Будем обустраиваться. Не Рио-де-Жанейро, но и не передовая. Главное — крыша над головой и стены. А остальное… приложим руки.
Они принялись за работу. Подмели пол, разложили на нарах сено, принесённое доброжелательными соседками-казашками, расставили ящики с семенами вдоль стены, подальше от возможной сырости. Анна с детьми отправилась в общежитие — тесную комнату, набитую такими же эвакуированными женщинами.
К вечеру Вера и профессор остались одни в сарае-лаборатории. Зажгли коптилку. Снаружи доносились чужие голоса, мычание коров, лай собак — звуки чужой, непонятной жизни.
Принесли паёк. Он был скудным: по миске жидкой пшённой похлёбки без мяса и по куску чёрного, липкого от жмыха хлеба. Профессор, глядя на свою миску, горько усмехнулся.
— Интересно, хватит ли у наших зёрнышек сил прорасти на такой скудной почве? И хватит ли у нас сил их дождаться?
Вера молча ела свою похлёбку. Она впервые за долгое время почувствовала не абстрактную опасность от бомбёжек, а совсем другую, тлетворную и подступающую — голод. И вместе с ним — новое, щемящее чувство ответственности. Не только за семена, но и за людей, которые теперь от неё зависели. За Анну и её детей. За старого профессора.
Она подошла к ящикам, потрогала шершавую деревянную обшивку. Внутри лежало будущее. Но чтобы его сохранить, им нужно было выжить в настоящем. В этом глухом углу, на чужой земле, в условиях, когда еды не хватало даже тем, кто здесь жил.
«Дар молчащей земли»… Земля здесь действительно была молчаливой, суровой и чужой. И плата, которую она потребует, начала проявляться — это был не единовременный подвиг, не мгновенная жертва, как на переправе. Это была медленная, изматывающая, каждодневная плата голодом, лишениями и отчаянием.
Вера погасила коптилку и легла на жёсткие нары. В темноте сарая было слышно, как снаружи завывает степной ветер. Он звучал как голос самой этой земли — древней, безразличной и молчаливой. Голос, который обещал долгую и трудную зиму.
***
Зима в степи пришла неожиданно и властно. Один день ещё дышал остатками осеннего тепла, а на следующее утро мир застыл, скованный ледяным ветром и колючей позёмкой. Сарай превратился в ледяную ловушку. Сквозь щели в стенах и крыше свистел ветер, заметая внутрь игольчатый снег. Коптилка уже не спасала — её тусклый свет и жалкое тепло тонули в пронизывающем холоде.
Пайки становились всё скуднее. Хлеб теперь был почти чёрным, липким от мякины и лебеды, а похлёбка больше походила на мутную горячую воду с редкими зёрнышками пшена. Голод из абстрактной угрозы превратился в постоянного, назойливого спутника. Он скребся в животе, кружил голову и заставлял думать о еде даже во сне.
Дети Анны, Сережа и Лида, похудели, стали вялыми и капризными. Их большие глаза на бледных лицах смотрели на мир с тихим недоумением. Анна таяла на глазах, отдавая им последние крохи, а сама довольствуясь кипятком и жалкими остатками.
Профессор Иванов сосредоточился на семенах с фанатизмом учёного, для которого наука стала единственным убежищем от реальности. Он целыми днями перебирал образцы, проверял герметичность упаковки, тщательно вёл записи в полевом дневнике, хотя чернила в его перьевой ручке постоянно замерзали.
— Главное — сохранить всхожесть, — бормотал он, дыша на закоченевшие пальцы. — Весной должны будем заложить опытные делянки. Это наш долг.
Но весна казалась такой же далёкой, как и победа. А силы таяли с каждым днём.
Вера чувствовала себя мостом между двумя мирами — миром науки профессора и миром выживания Анны и детей. Она пыталась помочь и там, и там, но её собственные силы были на исходе. Рана плеча нояла от холода, а по ночам её мучил один и тот же кошмар: она снова стояла перед выбором у полыньи, но на этот раз в воде барахтался не ящик с семенами, а маленькая Лида, а она не могла пошевелиться, чтобы спасти её.
Однажды утром Вера, выйдя из сарая, чтобы набрать снега для растопки, увидела на пороге свёрток. Это была небольшая котомка из грубой ткани. Она огляделась — вокруг ни души, лишь белая, безмолвная степь да свист ветра.
Развязав котомку, она ахнула. Внутри лежали несколько лепёшек — ещё тёплых, пахнущих дымком и топлёным маслом, горсть сушёных абрикосов — кураги, и маленький глиняный горшочек с мёдом.
Это было невероятное богатство. Целое состояние.
Она бросилась назад в сарай.
— Пётр Игнатьевич! Посмотрите!
Профессор, а затем и Анна с детьми, смотрели на дары с изумлением и суеверным страхом. Кто? Зачем? В голодное время такая щедрость казалась чудом.
— Может быть, директор? — предположила Анна слабым голосом.
— Нет, — покачал головой профессор. — У него и своего-то нет. Это кто-то другой.
С этого дня таинственные дары стали появляться регулярно. То на пороге находили горшок с айраном — кисломолочным напитком, то кусок вяленой конины, то мешочек с мукой. Это не спасало от голода полностью, но давало силы дожить до следующего дня, до следующего свёртка.
Вера решила вычислить благодетеля. Она дежурила у щели в стене, высматривая, кто подходит к сараю. И однажды увидела. Это был высокий, сухощавый пожилой казах в потрёпанном бешмете и тюбетейке. Он бесшумно, как тень, подошёл к сараю, положил у порога свёрток с лепёшками и так же бесшумно скрылся в снежной мгле.
Это был старик по имени Абай, живший на отшибе совхоза со своей большой семьёй. Вера, собравшись с духом, решила поблагодарить его. Взяв с собой одну из драгоценных лепёшек в качестве формального повода для визита, она отправилась по едва заметной тропинке к его дому — такой же саманной мазанке, как и все в совхозе.
Абай вышел на порог. Его лицо, испещрённое морщинами, было непроницаемым. Он молча выслушал её сбивчивую, пересыпанную благодарностями речь на ломаном русском.
— Зачем? — наконец спросил он на чистом, хотя и с акцентом, русском языке. — Зачем спасать зёрна, которые нельзя съесть?
Вера замерла. Она не ожидала такого прямого вопроса.
— Это… это семена, — начала она. — Они для будущего. Чтобы после войны…
— Война далеко, — перебил её Абай. — Голод — вот. Сейчас. Ты тратишь силы на то, что будет потом. Мы живём сейчас. Наши дети голодны сейчас.
Вера опустила голову. Он был прав в своей правоте. Правоте человека, живущего в согласии с суровой природой степей.
— Но если не думать о потом… то потом может и не быть, — тихо сказала она.
Абай внимательно посмотрел на неё своими тёмными, как маслины, глазами. В них читалась многовековая мудость кочевника.
— Твоё сердце не лжёт, — наконец произнёс он. — Ты спасаешь жизнь. Не свою. Другую. Я вижу это. Поэтому я помогаю. Но помощь — не бесконечна. Зима — длинна.
Он взял у неё из рук лепёшку, разломил её пополам и одну половину вернул ей.
— Делиться — значит выживать. Иди. Береги свои зёрна. И своих птенцов.
Вера вернулась в сарай с чувством странного облегчения и новой тревоги. Она поняла, что Абай помогает не семенам, не науке. Он помогает им. Людям. Видя их отчаянную попытку сохранить что-то помимо своей жизни. И его помощь была обусловлена тем, что он видел — их самоотверженность по отношению друг к другу.
«Дар молчащей земли»... Земля здесь, в степи, и правда была молчаливой. Но её голосом были люди. И их молчаливая, суровая щедрость была той самой платой, которую принимала вселенная за их право на будущее. Платой, которая пока что была посильной.
Но Вера знала — так будет не всегда. Самая дорогая плата была ещё впереди. И она боялась того дня, когда она понадобится.
ПРОДОЛЖЕНИЕ В ГЛАВЕ 3 (Будет опубликована завтра в 08:00 по МСК)